Остров
Шрифт:
Сейчас Уилл видел ее совершенно иной. В этом хрупком существе, понял он, достаточно силы, чтобы противостоять любому страданию; и воля ее способна противиться всем кинжалам, которые судьба вонзит в это сердце. Теперь перед ним была не Mater Dolorosa, но опасная и невозмутимая темнокожая Цирцея. Ему вспомнилось, как тихо и певуче она рассказывала ему о лебедях, плывущих по водной глади, о соборе и облаках в голубой вышине. Уиллу показалось, что лицо Сьюзилы сияет сознанием триумфа. Он ощутил грозное присутствие ее силы и внутренне поежился.
— Кто ты? — прошептал он,
Сьюзила молча взглянула на
— Не бойся, я не самка богомола.
— Слава Богу! — сказал Уилл и почувствовал, как любовь, которую чуть было не вытеснил страх, вновь переполнила его душу.
— За что ты благодаришь Его?
— За то, что ты наделена даром чувственности. Сьюзила вновь улыбнулась:
— Так, значит, это уже не секрет?
— С твоей властностью, — продолжал Уилл, — и удивительной, необыкновенной волей ты могла бы стать Люцифером! Но, к счастью, провиденциально... — Указательным пальцем он осторожно коснулся её губ. — Благословенный дар чувственности — в нем твое спасение. Половина спасения, — добавил он, вспомнив отвратительные, не имеющие никакого отношения к любви безумства в розовом алькове. — Половина спасения, — продолжал он. — Потому что вторая половина заключается в осознании, кто ты есть в действительности. — Помолчав, он сказал: — Мария с клинками в сердце; Цирцея, Нинон де Ланкло и — в настоящий миг — Джулиана из Нориджа или Екатерина Генуэзская. Все они — в тебе, это верно?
— А помимо них добавь еще идиотку, довольно суетливую, но не слишком удачливую мать, и наконец — маленькую мечтательницу и педантку, каковой я была в детстве. Не забудь и про умирающую старуху, которая взглянула на меня из зеркала, когда мы с Дугалдом принимали мокша-препарат в последний раз. Потом в зеркало посмотрелся Дугалд и тоже увидел себя стариком. Но не прошло и месяца, как он погиб, — добавила Сьюзила.
Пасть духом так легко, так просто... Лицо ее, наполовину поглощенное таинственной тьмой, наполовину озаренное таинственным сиянием, вновь являло собой скорбную маску. Веки Сьюзилы, залитые мглой, были плотно сомкнуты. Она перенеслась в другое время и пребывала там одна, с кинжалами в сердце. За окном продолжали петь петухи, и еще один минах, на полтона выше первого, призывал к сочувствию.
— Каруна.
— Внимание. Внимание.
— Каруна.
Уилл снова тронул ее губы.
— Слышишь, что они говорят?
Сьюзила ответила не сразу. Наконец, сжав его указательный палец, она приложила его к своей нижней губе.
— Спасибо, — сказала она и открыла глаза.
— За что ты благодаришь меня? Разве не ты сама научила меня этому?
— А теперь ты учишь свою учительницу.
Словно два соперничающих гуру, каждый из которых расхваливает собственный путь духовной жизни, минахи кричали наперебой:
— Каруна! Внимание! — И наконец, голоса их слились в перекличке: — Рунаманиерунакамарувнима...
Доказывая, что он является неутомимым собственником всех своих жен и непобедимым соперником всех ложных претендентов, петушок в соседнем саду пронзительно возгласил свою божественность.
Сквозь маску страдания на лице пробилась улыбка; из замкнутого мира боли и воспоминаний Сьюзила вернулась в настоящее.
— Петел, — сказала она. — Я его очень люблю! Он точь-в-точь как Том Кришна, который просит
— А как насчет представителя иного семейства двуногих? — поинтересовался Уилл. — Куда менее обожаемого...
Вместо ответа Сьюзила наклонилась и, схватив Уилла за волосы, притянула к себе и поцеловала в кончик носа:
— Пора тебе встать на ноги.
Поднявшись, она подала ему руку и помогла встать со стула.
— Скептическое кукареканье и бессмысленное повторение чужих слов, — сказала Сьюзила. — Вот что присуще иному семейству двуногих.
— А вдруг пес опять вернется на свою блевотину?
— Возможно, так оно и будет, — заверила она его. — Или ты вернешься вот к этому.
Уилл почувствовал, как кто-то шевельнулся у ног, и засмеялся.
— Старый знакомец, недавнее воплощение зла!
Сьюзила взяла Уилла за руку и подвела к раскрытому окну. Легкий ветерок, предвестник рассвета, шуршал в пальмовых ветвях. Под пальмами, зарывшись невидимыми корнями во влажную, остро пахнущую землю, рос куст гибискуса, щедро изобилующий яркой листвой и пламенно-алыми раструбами; свет лампы из комнаты пробудил его от двойной тьмы — ночного мрака и тени, падающей от деревьев.
— Невероятно! — проговорил Уилл. Он вновь вернулся в Четырнадцатое июля.
— Невероятно, — согласилась она, — но факт, как и все в этом мире. А теперь, когда ты окончательно признал мое существование, я позволю тебе взглянуть, что творится в твоем собственном сердце.
Уилл стоял молча, не шевелясь, и вглядывался, вглядывался в бесконечную последовательность нарастающих и углубляющихся ощущений. Слезы наполнили его глаза и покатились по щекам. Достав носовой платок, Уилл вытер их.
— Ничего не могу с собой поделать, — извинился он. Он не мог ничего с собой поделать, потому что не было другого способа для выражения переполнявшего его чувства благодарности. Благодарности за то, что он живет и видит чудо, окружающее его, более того — участвует в нем. Благодарности за лучезарное блаженство и постижение без знаний, за то, что он, пребывая в единении с божественным единством, в то же время остается лишь тварью среди прочих тварей земных.
— Почему люди плачут от благодарности? — спросил Уилл, вновь доставая носовой платок. — Бог знает отчего. Но это так. — Пузырек слова поднялся из ила впечатлений от прочитанного. — «Благодарность — это сами небеса», — процитировал он. — Чистейшая чепуха! Но теперь я вижу, что Елейк попросту фиксирует факт. Да, благодарность — это и есть небеса.
— Но куда божественнее, — сказала она, — когда можно быть божеством на земле, и не-божеством — в небе.
Вдруг, сквозь петушиный крик и кваканье лягушек, сквозь гудение насекомых и дуэт соперничающих гуру, донеслись звуки выстрелов.
— Что там происходит? — удивилась Сьюзила.
— Мальчишки устроили фейерверк, — весело ответил Уилл.
Сьюзила покачала головой:
— У нас это не позволяется, Да и пиротехники мы не держим.
На дороге близ Экспериментальной станции послышался рев тяжелых мотоциклов; он становился все громче и громче. Сквозь рев мотоциклов донесся скрежет и визг громкоговорителя.