Остров
Шрифт:
— Не сдерживайся! — воскликнула девочка. — Пусть это из тебя выйдет, если уж так получается. Вспомни змею, Уилл. Вспомни, как ты упал.
Вновь раздались рыдания, и Уилл затрясся еще сильней, чем прежде.
— А теперь опять повтори, что случилось.
— Я видел ее глаза, видел, как она высовывает и снова втягивает язык.
— Да, ты видел ее язык. А что случилось потом?
— Потом я потерял равновесие и упал.
— Повтори это снова, Уилл.
Но он только всхлипывал.
— Повтори, — настаивала
— Я упал.
— Снова.
Слова эти раздирали ему душу, но он повторил:
— Я упал.
— Снова, Уилл. — Она была неумолима. — Снова.
— Я упал, упал, упал.
Всхлипы постепенно затихали. Говорить стало значительно легче, и воспоминания были уже не столь мучительны.
— Я упал, — повторил он в сотый раз.
— Но не расшибся.
— Да, не расшибся, — согласился он.
— Тогда к чему весь этот переполох?
В голосе ее не было ни злорадства, ни насмешки, ни тени презрения. Она просто, без обиняков, спросила его, надеясь услышать такой же простой незамысловатый ответ.
Верно, к чему этот переполох? Змея его не ужалила, он не сломал себе шею. К тому же, все это случилось вчера. А сегодня вокруг огромные бабочки, птица, призывающая к вниманию, и это странное дитя, которое рассуждает, как голландский дядюшка, хотя похоже на духа-вестника из неведомой мифологии, и, живя в пяти милях от экватора, носит фамилию Макфэйл. Уилл Фарнеби громко рассмеялся.
Девочка захлопала в ладоши и тоже засмеялась. К ним присоединилась птица, которая разразилась демоническим хохотом, наполнившим поляну и эхом отражавшимся от деревьев; казалось, сама вселенная покатывалась со смеху, потешаясь над нелепой шуткой бытия.
Глава третья
— Рад вашему веселью, — послышался вдруг чей-то низкий голос.
Уилл Фарнеби обернулся: над ним, улыбаясь, склонился маленький сухощавый мужчина в европейском костюме, с черным саквояжем в руке. На вид ему было около шестидесяти. Густые седые волосы выбивались из-под широкополой соломенной шляпы, нос отличался внушительными размерами. Глаза казались невероятно голубыми на смуглом лице.
— Дедушка! — воскликнула Мэри Сароджини.
Незнакомец взглянул на девочку.
— Что вас так рассмешило? — спросил он.
Мэри Сароджини ответила не сразу, собираясь с мыслями.
— Вчера он плыл в лодке, — сказала она. — Вдруг налетел шторм, и лодка разбилась. Он стал карабкаться по скалам, а там водятся змеи. Он испугался и сорвался вниз — но, к счастью, свалился на дерево. От испуга он очень сильно дрожал. Я дала ему бананов и заставила рассказывать — опять и опять. И тогда он понял. Что ничего особенного не случилось. Стоит ли волноваться, если все уже позади. Вот он и засмеялся, и я засмеялась тоже. И минах, слушая нас, стал хохотать.
— Замечательно, — с одобрением заметил дедушка. — А теперь, — обратился он к Уиллу Фарнеби, —
— Его зовут Уилл, — вмешалась девочка, прежде чем молодой человек успел ответить, — и фамилия его: Фар — что-то там такое.
— Фарнеби, вернее говоря. Уильям Асквит Фарнеби. Вы уже, наверное, догадались, что мой отец был ревностным либералом. Даже когда напивался. То есть, особенно когда напивался.
Уилл презрительно хохотнул. Смех его не вязался с тем ликующим, гомерическим весельем, которое переполняло его минуту назад.
— Вы не любили своего отца? — озабоченно поинтересовалась Мэри Сароджини.
— Не так горячо, как следовало бы, — ответил Уилл.
— А попросту это значит, — пояснил доктор Макфэйл, — что он своего отца ненавидел. Там такое не редкость, — вскользь добавил он.
Присев на корточки, доктор принялся расстегивать замки саквояжа.
— Вы подданный нашей ЭКС-империи, верно? — бросил он через плечо.
— Да, я родился в Блумсбери, — подтвердил Уилл,
— Принадлежите к высшим слоям общества, но не аристократ и не военный.
— Вы не ошиблись. Мой отец был адвокатом, писал статьи о политике. Разумеется, в свободное от употребления алкоголя время. Мать моя, как это ни странно, была дочерью архидиакона. Архидиакона, — повторил он и засмеялся тем же смехом, каким смеялся над тягой своего отца к спиртным напиткам.
Доктор Макфэйл мельком взглянул на Уилла и вновь занялся своим саквояжем.
— Когда вы так смеетесь, — заметил он с научной бесстрастностью, — ваше лицо становится крайне неприятным.
Захваченный врасплох, Уилл попытался отшутиться, дабы скрыть свое замешательство.
— На меня всегда смотреть противно.
— Неправда. Вас даже можно назвать красивым, в духе Бодлера. Когда вы не лаете, как гиена. Почему вы так неприятно смеетесь?
— Я журналист, — пояснил Уилл, — «наш специальный корреспондент». Путешествую по свету и сообщаю обо всех происходящих ужасах. Так что же может слышаться в моем смехе? Ку-ку? Тара-pa? Маркс-маркс?
Он опять засмеялся и пустил в ход одну из своих испытанных острот:
— Я человек, который не говорит в ответ «да».
— Мило, — сказал доктор Макфэйл, — очень мило. Но приступим к делу.
Достав из саквояжа ножницы, он принялся отрезать изодранную, в пятнах крови брючину, чтобы добраться до поврежденного колена.
Уилл Фарнеби смотрел на доктора и гадал, кем скорее можно назвать этого поразительного обитателя гор — шотландцем или паланезийцем? Насчет голубых глаз и выступающего носа не было сомнений. Но смуглая кожа, тонкие руки, изящество движений — все это, несомненно, происходило из краев, лежащих гораздо южнее реки Твид.