Остров. Тайна Софии

Хислоп Виктория

Рыдания Анны, убежавшей наверх, были слышны на улице и даже на площади. А вот Мария не сразу нашла в себе слезы. Она смотрела на отца и видела, что тот буквально раздавлен горем. Смерть Элени означала не только конец всех его надежд и ожиданий, но и конец дружбы. Его жизнь и так перевернулась вверх дном после отъезда жены на остров, но теперь все изменилось так, что исправить уже ничего нельзя.

– Она ушла спокойно, – сказал он тем вечером Марии, когда они ужинали вдвоем.

Для Анны тоже была поставлена тарелка, но та не захотела спускаться вниз, не говоря уж о том, чтобы поесть.

Они все оказались совершенно не подготовлены

к такому удару, к смерти Элени. Ведь их неполная семья должна была означать лишь временное состояние, разве не так? Но теперь сорок дней подряд масляная лампа горела в большой комнате в знак уважения к смерти, а двери и окна их дома были закрыты. Элени похоронили на Спиналонге, под одной из бетонных плит, что составляли тамошнее кладбище, но ее вспоминали в Плаке, и в церкви, стоявшей так близко к морю, что волны лизали ее ступени, горела одинокая свеча.

Через несколько месяцев и Мария, и даже Анна оправились от горя. На время личная трагедия заставила их забыть о событиях в мире, но, когда они выбрались из кокона страданий, все вокруг оставалось, как и прежде.

В апреле дерзкое похищение генерала Крайпе, командующего одним из дивизионов на Крите, усилило напряжение на острове. С помощью бойцов сопротивления союзники устроили засаду на немцев и увезли генерала прямо из штаба рядом с Ираклионом в горы, а потом на южное побережье Крита. Оттуда генерала морем переправили в Египет, и он стал самой ценной добычей союзников за всю войну. Люди боялись, что возмездие за дерзкую акцию станет еще более варварским и жестоким, чем раньше. Но немцы дали понять, что если карательные акции и откладываются ненадолго, они тем не менее последуют. Самая страшная волна репрессий накатилась в мае. Вангелис Лидаки как раз возвращался домой из Неаполи, когда увидел пылавшие деревни.

– Они их просто стерли с лица земли, – непрерывно повторял он. – Сожгли дотла!

Мужчины в баре недоверчиво слушали, как он описывал дым, все еще поднимавшийся над пеплом поглощенных пламенем деревень к югу от гор Лассити, и всех охватывало холодом от ужаса.

Через несколько дней после этого Антонис принес в Плаку экземпляр листовки, распространенной немцами. Время от времени он ненадолго заглядывал в деревню, чтобы его родители знали, что он жив. Тон листовки был угрожающим, как обычно.

Деревни Маргарикари, Локрия, Камарес и Сактурия, а также соседствующие с ними пригороды Ираклиона были стерты с лица земли, а их жители уничтожены.

Эти деревни давали укрытие коммунистическим бандам, все их население мы сочли виновным и достойным наказания за измену.

Бандиты беспрепятственно передвигались в районе Сактурии при полной поддержке местного населения, предоставлявшего им убежище. В Маргарикари предатель Петракгеоргис открыто праздновал Пасху с врагами.

Будьте внимательны, жители Крита! Вы должны понимать, кто ваши настоящие враги, и защищаться от тех, кто навлекает на вас возмездие. Мы постоянно предупреждаем вас, что сотрудничать с британцами опасно. И мы начинаем терять терпение. Германский карающий меч уничтожит каждого, кто поддерживает отношения с бандитами и британцами.

Листок передавали из рук в руки, читали и перечитывали, пока бумага не порвалась. Но листовка ничуть не ослабила решимости деревенских.

– Это только о том и говорит, что они уже впадают в отчаяние, – заявил Лидаки.

– Да, но и мы

в неменьшем отчаянии, – возразила его жена. – Как долго мы еще сможем все это терпеть? Если мы перестанем помогать бойцам сопротивления, мы хотя бы сможем спать спокойно.

Разговор продолжался за полночь. Сдаться и сотрудничать с врагом – это было неприемлемо для большинства жителей Крита. Они должны сопротивляться, должны бороться. Кроме того, им просто нравилось воевать. По самому незначительному поводу вспыхивала кровная вражда между семьями, тянувшаяся десятилетия, и мужчины оживали в этих стычках. А вот многие женщины, наоборот, постоянно молились о мире и думали, что их молитвы доходят до Небес, когда читали между строк и замечали явное моральное разложение в среде оккупантов.

Да, распространение подобных угроз вполне могло означать акт отчаяния, но каковы бы ни были причины появления таких листовок, фактом оставалось то, что многие деревни были действительно уничтожены. И каждый дом в них превратился в дымящиеся развалины, а ландшафт вокруг теперь выглядел пугающим из-за обгоревших, скривившихся деревьев. Анна настойчиво твердила отцу, что они должны рассказать немцам все, что они знают.

– Чего ради мы должны рисковать тем, что и Плаку тоже могут уничтожить? – сердилась она.

– Да там в основном пропаганда, – вмешивалась Мария.

– Но не все же! – возражала Анна.

Но не только немцы занимались пропагандой. Британцы тоже начали собственную кампанию и быстро поняли, что это весьма эффективное оружие. Они выпускали листовки, из которых следовало, что положение врага становится все хуже, по Криту расползались слухи о высадке английских частей, и это подстегивало успех сопротивления. Главной темой была «Капитуляция», и немцы то и дело видели огромные буквы «К», бесцеремонно нацарапанные на будках часовых, стенах казарм и автомобилях. Даже в таких относительно спокойных деревнях, как Плака, матери со страхом ждали возвращения сыновей, отправившихся совершать акт вандализма, рисуя эти граффити. Мальчишки же, конечно, были в восторге оттого, что тоже делают свой вклад в общее дело, ни на минуту не задумываясь о том, какой опасности себя подвергают.

Возможно, такие попытки подорвать немецкий дух были незначительны сами по себе, но они помогали изменить общую картину. По всей Европе словно прокатилась приливная волна, и в нацистской твердыне на континенте появились трещины. На Крите немецкий дух пал настолько, что нацистские части начали уходить с острова, а кое-кто просто дезертировал.

Именно Мария заметила, что маленький гарнизон, стоявший в Плаке, внезапно исчез. Обычно немцы ровно в шесть утра демонстрировали свое присутствие, маршируя по главной улице и обратно, по пути останавливая то одного деревенского, то другого и допрашивая его.

– Что-то странное случилось, – сказала Мария Фотини. – Что-то не так.

На выяснение этого много времени не понадобилось. Было уже десять минут седьмого, а знакомого стука подбитых железом ботинок все еще не было слышно.

– Ты права, – согласилась Фотини. – Тихо.

Напряжение, повисшее в воздухе, все нарастало.

– Пойдем-ка прогуляемся, – предложила Мария.

И обе девушки, вместо того чтобы отправиться на берег, как они это обычно делали, зашагали по главной улице. Прямо к тому дому, в котором разместились немцы. Входная дверь и ставни оказались распахнутыми настежь.