Остров традиции
Шрифт:
– Зис трэйн из ин фа - а - а - я...
– надсадно завыл Конрад, обнажая жалкие остатки некогда худо-бедно поставленного произношения.
Поющий Конрад был таким же нонсенсом, как танцующий гиппопотам или попугай с микрокалькулятором. Тембр его непонятно откуда прорезавшегося голоса резал утончённый слух Анны; но к самому факту пения она отнеслась благосклонно.
– Так вы ещё и поёте?
– У меня когда-то гитара была.
– А куда ж она потом девалась?
– Да так... волны житейские поглотили. На фиг она мне - с моей дисфонией...
– Но вот поёте же...
– Я ещё об этом пожалею.
– Вы не пробовали лечиться?
– Пробовал... без толку. Всё же завязано: психика, соматика... Да и специалисты-фониатры, старые зубры, быстро вымерли.
– Вы знаете, - сказала Анна.
– Где-то в недрах завалялась какая-то гитара... Вы не хотите подыграть моей виоле?
– Издеваетесь... Я не Джимми Хендрикс. Я только умца-умца могу.
– Это как ваша музыка что ли?
– Ещё примитивней.
– Да куда уж примитивней-то, - пристыдила Анна.
– Ваши кумиры вообще какие-нибудь слова кроме "babe" и "come on" знают?
– А важны ли слова? Они только отвлекают от главного.
Будь ты пришелец из какого угодно прошлого, из какой угодно цивилизации, из какой угодно культуры, но тридцать с гаком лет продышав воздухом нашей эпохи, ты не можешь не пропустить рок через лёгкие.
И если его сладостная отрава покажется тебе отрадой, ты всю жизнь будешь невольно колебаться и колыхаться в такт.
При любой возможности Конрад слушал рок. Турбулентный "Led Zeppelin" и разухабистый "Deep Purple", рождественски-светлый "Uriah Heep" и инфернальный "Black Sabbath", изобретательных битлов и предсказуемых роллингов. В такое время взгляд его остекленевал, тело мерно сотрясалось, губы беззвучно шептали текст. Мир вокруг него нёсся по желобам кайфа, по виражам угара, по рельсам улёта.
Однажды по поводу рока Анна даже снизошла до разговора с ним. Это всё вторичная музыка, говорила Анна. Ремесленные стилизации под подлинник. Может, правы были обитатели гессевской Касталии, что наложили запрет на сочинение новой музыки и всецело отдались изучению старой. Писать новую музыку - всё равно что писать новые молитвы, тогда как доходчивы и действенны только древние.
– Ну да, - с готовностью соглашался Конрад, - взять хоть сам рок-н-ролльный двенадцатитактный стандарт: на одну и ту же музыку тысячи обладателей авторских прав. Аранжировка, конечно, немного разная, но ведь как ни аранжируй, скажем "Лунную сонату", от этого она "Лунной сонатой" быть не перестанет... Поэтому я традиционный рок-н-ролл не слушаю. А так... Мне один диск-жокей говорил: "мясо никогда не заменит конфет". Притом я не ем сладкого и чай без сахара пью.
Анна пила чай со святым духом - об этом поведала её осанка и неуловимое движение ресниц.
Тогда Конрад добавил, что не делит музыку на плохую и хорошую. Лишь только - на ту, которую понимает и которую не понимает.
Меж тем в небе над посёлком каждый божий день из динамиков гремела своя музыка - та самая, которую любил народ. А любил народ заунывную попсу на тексты об урках, жиганах, этапах и лесоповалах - сволочной шансон. Музыка эта была немудрёной, трёхаккордной, слова к ней были затасканные, потёртые и драные, и в общей сложности слов было не
Музыку Конрада он, как мы помним, сперва забраковал как "старьё" и "отстой", но со временем научился ценить динозавров рока - стали они ему "пистонить" и "вставлять". Стефан даже пробовал подручными средствами этот металлолом оцифровывать. И подводил теоретическую базу в нечастых разговорах с Конрадом:
– Ты послушай, солдат, какая энергия, какой ритм и темп жизни... Запад! Я, бля буду, не сегодня-завтра мотану отсюда - только меня и видели. На Западе я согласен быть последним говночистом, лишь бы не видеть здешнюю убогость. Эти чахлые рощицы, чахоточные перелески, кривенькие берёзки, ветхие избушки - не для меня. Я хочу выжимать двести шестьдесят на хайвеях, хлестать пиво в пабах, держать связь со всем миром через спутник. И чтоб проблем никаких... ну разве что сексологические там какие-нибудь... Скорость, свобода, свинг - я это получу, бля буду!
Конрад, обычно стеснявшийся вступать в словопрения с шестнадцатилетним суперменом, не выдерживал этих проникновенных тирад и цинично остужал юношеский пыл Стефана:
– Откуда ты знаешь, каков он, Запад-то? Американских боевичков насмотрелся? Скучно они там живут, скученно. Ограничители скорости на каждом шагу, всё расписано - где и за сколько чихнуть можно, где и за сколько плюнуть, где и за сколько пёрнуть. Мирок законопослушных налогоплательщиков, взаимно вежливых тимуровцев, заботящихся об общественном благе. Стерильная чистота, запах больницы, синтетический привкус гамбургеров. Женоподобные мужички, мужеподобные женщинки. Ты даже тёлку себе там не найдёшь нормальную - либо равнобедренную стиральную доску либо двести пятьдесят килограмм дряблого мяса. Ни тебе подраться, ни тебе покуражиться... тоска!
– Ну и сиди здесь, трахай крутобёдрых красоток, дерись и куражься, - отвечал Стефан, отлично зная, что ничего из вышеперечисленного Конрад делать не будет.
Конрад поскрёбся в дверь профессора. Профессор так обрадовался, что одеяло упало на пол. Конрад поднял его, бережно накрыл нижнюю половину старца и, садясь в кресло, справился о его самочувствии. Тот, как и положено несгибаемому читателю Хемингуэя, ответил примерно так: "Всё в ажуре". В общем, нелепо ответил.
Гость сидел в кресле, похожий на вещественное доказательство всякого-разного чего-то не того, покашливал, моргал и молчал.
– Чем вы меня порадуете?
– спросил профессор.
– А...
– с готовностью откликнулся Конрад.
– Увы, увы... Катастрофа. Последний день Помпеи.
– Да уж, понятственно...
– Извините, что лишний раз напоминаю вам...
– А, бросьте извиняться. Только что ж за Помпеи такие? Что они, эти самые Помпеи? Град обетованный? Полноте. Занюханный заштатный городишко, один из многих...
– Да тут не заштатный город. Тут целая, некогда великая страна... Так вот: этой страны больше нет! Всё, что от неё осталось - это вы да ваша дочь... ну я ещё...