Остров Сердце
Шрифт:
– Эй, ребята, – крикнул он. – Не стреляйте! Оружия у меня нет!
…Он отошел от калитки метров на двадцать, когда к нему, наконец, подбежали двое в масках, обыскали и подвели к тому самому рыжему, что ударил в лицо Живописцева. Рыжий Адама выслушал, кивнул головой в сторону конторы, и двое побежали прямиком на окно, за которым притаился Коровин.
– Заложил!!! – прохрипел тот и заметался по комнате.
– Это они к туалету! Вон, свернули! – успокоил его краснощекий Яшин. – Проверяют, нет ли еще кого… Слышь, Буратаев, хорош затвором клацать!
Буратаев
– А зачем в окнах мелькать? Домелькаетесь, заметят вас… Один пусть дежурит у окна, а остальные лучше бы пригнулись.
– Верно, – кивнул Евграфов. – Коровин, от окна! Яшин, вести наблюдение аккуратно, через щель между занавесками. Ну как там, Яшин?
– Этот товарища из прокуратуры допрашивает. Все спокойно, вроде. Мирно беседуют. Какой-то бородатый к ним подошел. Теперь ссорятся, вроде. Бородатый кричит, руками размахивает…
Евграфов осторожно выглянул в окно и увидел, что дело принимает тревожный оборот: рыжий внимательно слушал "бородатого", а тот что-то горячо объяснял, указывая на Полубарьева. Разговор шел на повышенных тонах, и даже через плотно закрытое окно долетали отдельные слова. "Махачкала", "русская свинья", "обманул"… Плохо, ох, как плохо!
Рыжий, наконец, махнул рукой, давая понять, что все дальнейшее ему не интересно, и двинулся по своим делам. А бородатый дернул затвор и ударил короткой автоматной очередью по серому пиджаку Полубарьева. Тот упал навзничь в придорожную пыль, выгнулся и затих.
Яшин резко отпрянул от окна, будто очередь ударила в него, и схватился за голову.
– Расстреляли!!! – перепуганно прошептал он.
Евграфов, которого близкая очередь тоже заставила рефлекторно пригнуться, побледнел так, что его черные густые брови и такие же черные усы стали казаться искусственно прилепленными к абсолютно белому лицу. Он увидел, как два бандита, лениво переговариваясь, взяли убитого за худые лодыжки и потащили за ближайший дом. Голова Адама Михайловича оставляла в сухом, как порох, песке неглубокую борозду и подымала за собой облако пыли, которое тут же догоняло убитого и оседало на его лице и полуприкрытых глазах.
– Говорил же я… – начал было Коровин, но Евграфов сдавленным окриком оборвал его:
– Молчать! Потом, когда отсюда выберетесь, доложите по инстанции: так, мол, и так, полковник Евграфов принял неправильное решение, отпустил прокурорского под пули! – Полковник яростно бугрил желваки. – Легче тебе, Коровин, от этой правоты?…
– На словах у него все складно выходило, – шепнул Яшин и неожиданно широко перекрестился. – Царствие небесное…
– Он тогда в Махачкале профессионально сработал! – Евграфов уже взял себя в руки. – Там детский сад захватили. Он сначала детей вывел, а потом четверых бандитов заставил сдаться. Один, гад, ушел…
– Так это, наверное, он и есть! Тот, что стрелял, – Яшин аж подскочил от своей догадки.
Евграфов пожал плечами:
– Что теперь… Геройски
Евграфов отошел в угол, пробежал пальцами по клавишам мобильного телефона и вполголоса доложил кому-то о случившемся.
…– Товарищ полковник! – встревоженно позвал Буратаев. – Смотрите!
Евграфов приник к занавеске и сразу понял причину тревоги сержанта: боевики, разделившись на небольшие группы, двинулись по деревенской улице, заходя в каждый дом, видимо, для тщательного осмотра.
– Все ясно: ищут, не спрятался ли кто!… Значит, так: дождемся, когда они вон тот дом осмотрят, – Евграфов показал на соседний дом, – и попробуем туда перебраться. В контору они заявятся в последнюю очередь, были же недавно. Перебегаем по одному.
…Первым, ловко выбравшись из окна, бросился к соседскому забору Коровин. Он в одно движение перемахнул его и скрылся в кустах.
Один за другим бесшумно шмыгнули к забору сержанты. И тоже удачно: через забор перелетали так, словно в момент расставания с землей силы в ногах удваивались, и двухметровая высота казалась препятствием несерьезным.
Евграфов тоже все сделал ладно: забора достиг в три прыжка, подтянулся легко, но ровно в ту секунду, когда он приземлился в соседском дворе, скрипнула калитка и прямо напротив притихшего в траве Евграфова появился мужчина в камуфляже с автоматом на плече. Вел он себя спокойно, так как, судя по всему, только что осматривал этот дом, и был абсолютно уверен, что там никого нет.
Мужчина достал рацию и громко сказал длинную фразу на незнакомом языке, который Евграфов идентифицировал как арабский. Сидящего на корточках полковника террорист не видел, но двигался прямо на него, продолжая с кем-то общаться по рации.
Евграфов, до боли сжал челюсти и ждал того мгновения, когда противник поднимет глаза и увидит его. Полковнику повезло: противник взглянул на него ровно через мгновение после того, как сунул смолкшую рацию в наружный карман камуфляжа, а это означало, что звуки предстоящей схватки не уйдут в эфир.
Евграфов бросился вперед и жестко вцепился боевику в горло, но долей секунды раньше понял, что противник не сопротивляется и беспомощно валится на спину. Он был мертв. Легкая, защитного цвета бейсболка слетела с его бритой головы, и Евграфов увидел над левым ухом набухающую густой темной кровью глубокую рану.
Полковник удивленно оглянулся и увидел, что из сеней машет Буратаев.
– Как это вы его? – спросил он сержанта, оказавшись в звенящей тишине полутемных сеней.
– Я в детстве из пращи ворону влет сбивал. Вот и вспомнил… Ремень – вот! – Буратаев хлопнул себя по талии. – А камнем записка была к полу на крыльце прижата, вот: "Ушла с Петенькой на почту. Покорми кур. Алевтина".