Остров Рай
Шрифт:
Гудок отходящего поезда заглушил оратора. По вещанию объявили о находке чьего-то кошелька с документами на Марину Граховскую, потом какой-то Марек из Лодзи ожидал Баську Збыхову у стола информации, потом прибыл состав из Градовиц. Потом Гданьский вокзал накрыла мертвая тишина. Завершение речи оратора прозвучало ясно и четко:
— Уповаем на великие победы нашего великого народа в борьбе с иноземными захватчиками.
Вдруг детина заткнулся.
Из репродукторов в тишине многолюдного здания разнесся мальчишеский смех. Долго-долго звучал он над онемевшей толпой. А потом высокий и ясный тенор просто сказал:
— Внимание. На первый путь возвращается
В тексте использованы документальные материалы из дневника Януша Корчака и фонограммы записи Александра Галича. Стихи: «Лили Марлен» в переводе Иосифа Бродского и «Кадиш» Александра Галича.
Страх
…Это было золотою ночью,
Золотою ночью, но безлунной,
Он бежал, бежал через равнину…
Одноухий пастух Берхи в ту ночь сторожил овец. Братья спали, собаки не подали голоса. Небо, огромное и тяжелое отблескивало редкими звездами. Огонь играл, вверх поднимались искры — шаман бы глянул и рассказал, чья молитва понимается к небесам. А пастух был пастух — дальше чистой воды, волчьей стаи и ягнят в брюхе ярки он не умел видеть.
Человек пришел с запада. Непохожий на детей племени, высокий и желтокожий, весь высохший, будто солнце выпило из него кровь. Ни ножа, ни сапсана, ни пса при нем не было — словно и не мужчина. Подобрался к огню, протянул руки — греться. Глянул на Берхи, тяжело глянул, недобро.
…Все знают, кто по ночам ходит, слова не говоря. Пастух трусом не был, но во рту у него пересохло, пальцы на рукояти ножа сжались намертво. За спиной по склону холма спала отара, братья ворочались под кошмой. Под рукой не нашлось и пучка ковыля…
— Кто ты? — немота оборвалась, Берхи ждал.
— Гость, — незнакомец тяжело опустился на землю подле костра.
От сердца отлегло — даже ночные твари не нарушают законов гостеприимства. Пастух добыл флягу с водой — солоноватой, несвежей — и протянул пришлецу. Тот вцепился в нее, как ягненок в вымя, тотчас опорожнил. Последние капли выплеснул на ладонь, обтер лицо. С растресканных губ капнуло кровью — будто гость ел сырое мясо. На вяленую баранину он даже не посмотрел — улегся прямо в траву, повернулся спиной к огню и уснул.
На всякий случай, Берхи обложил спящего волосяным арканом. И ночные кровососы не дотянутся и сам гость, если он злой дух, до утра не уйдет из круга. А человеку не повредит.
Безлунная ночь тянулась долго. Где-то скулил и плакал шакал, костер то и дело гас, перед рассветом небо закрыло тучами. Продрогший пастух боялся заснуть от усталости. Братья за это били и были правы — придет степной хищник или дурной человек — кто встретит?
С восходом солнца первыми встали псы. Берхи свистнул, сероспинный вожак поспешил к хозяину. Пастух показал на гостя — тот спал ничком и стонал во сне. Кобель задрожал. Он не выл, не рычал, не пытался напасть — просто трясся, словно в ознобе, зажав хвост между задними лапами. Пастух положил руку на голову зверя, пес вывернулся, лизнул пальцы хозяину и попятился назад, к стае. Заблеяли овцы, резко и зло закричал сапсан с шеста. Отбросив сырую кошму, поднялся старший брат, Ахта. Его худое лицо было полно тревоги.
— Дурной сон видел… — начал он и осекся.
Берхи показал на незнакомца. При свете стало видно — пришлец
— Гость. Собаки боятся, — Берхи поднял за ремень пустую флягу, — Воду выпил.
Ахта дернул щекой:
— Воду выпил. Гость. Все.
…На верхних пастбищах отара бродила еще неделю. Гость следовал за пастухами, словно привязанный. Он пил много воды, не умел ездить верхом и стеречь овец — впрочем, вся живность старалась держаться подальше от пришлеца. У костра он будто отогревался, ловчей двигался, смотрел на пастухов тяжелым взглядом, иногда бросал пару слов — скупых и верных. Однажды увидал, что источник отравлен, запретил пить, а сам хлебал из лужи, как зверь. Все время, когда не надо было идти, спал или лежал, глядя в небо. И не назвал себя.
Берхи долго гадал, что скажет старший Отец Куреши, что увидит шаман и перепадет ли ему самому хоть толика славы. Ахта послал сапсана в становище, предупредить детей племени. Род подготовил встречу. Но вышло дурно — шаман, едва углядев пришлеца, забился в судорогах — трое младших с трудом удерживали его на земле. Отец ждал — пока духи молчат, говорить запретно. Женщины унимали детей. Сердито, как на охоте, кричали птицы. А пришлец вдруг прошел на кошму и взялся руками за сияющую медью чашу с молоком белой овцы. Опрокинул, как обычную воду, в свой ненасытный рот. Утерся рукавом и рассмеялся:
— Гость.
Так никогда не случалось раньше. Раскоряченный в припадке шаман обмяк и осел в пыль, словно рваный бурдюк. У старшего отца от гнева затряслась борода. А вдовая Ма рассмеялась — ей было всего семнадцать и мужчины еще тянули руки к ее звенящим от монет косам. Она вышла вперед, качая бедрами, распахнула рубаху и протянула пришлецу полные груди. Тот встал на колени, припадая губами к соску, принял дар. Мужчины закричали — кто от ярости, кто от восторга. Молоко капало из груди вдовы и текло по волосам гостя.
Наутро на порог юрты Ма положили нож в плетеных ножнах и рядом на выбор — ошейник и соколиные путы. Нелюбопытный Берхи не стал спорить — что выберет пришлец. Он знал — и оказался прав.
— Не мужчина, — хохотали и корчили рожи мальчишки. Отцы и братья раздавали насмешникам подзатыльники. Гостей присылает небо. Пусть его.
Женщины подкарауливали Ма возле водопоя, но гордячка только мотала головой на расспросы, уворачиваясь от щипков и колотушек старших сестер. Стал ли пришлец мужем вдовы, оказался бессилен или пренебрег ей — так и не дознались. Луна полнела и таяла своим чередом, а живот Ма оставался плоским. Матери шептались, качали седыми головами, обрезали пряди волос и жгли на ночных кострах — от порчи и сглаза.
Гостю было все равно. Когда мужчины брали птиц и уходили с рассветом — кто к пастбищу, кто на промысел, он оставался с детьми и старухами. Сидел возле огня, лежал и смотрел на солнце или прятался от него в ветхой юрте. Ни разу не принес воды овцам, ни разу не добыл мяса своей женщине и ее сыновьям, ни разу не ударил ее, как подобает мужчинам, и ни разу не пронес на руках через пламя.
Пришлец много ел, много пил, часто смеялся и почти что не разговаривал. Псы и сапсаны привыкли к нему, хотя и не приближались по доброй воле. Отцы и братья прятали за невозмутимыми лицами презрение — нож мужчине дороже детородного уда. Мстить придется, зверь хищный придет с холмов или обидит кто — чем драться? Женщины стали коситься недобро — обуза, лишний прожорливый рот.