Остров Буян
Шрифт:
– Тебя не спрошали, где бить! – дерзко ответил молодой посадский.
Туров выхватил из руки возницы длинный ременный кнут, нетерпеливо вскочил в санях и хлестнул по лицу посадского крикуна.
Тот в бешенстве кинулся на обидчика. Сиротка схватился за саблю.
– Братцы! Бьет горожан сын боярский, – вскрикнул побитый малый, попятившись перед саблей.
– Бей Мишку Турова! – закричала звонкоголосая баба в толпе. – Мы тут голодны сидим, а он, вишь, обозами хлеб Емельянову тащит!
Бросив
– Мамыньки! Мишку мово за что же? Голубчики, Мишку мово! – закричала девка, сидевшая на облучке у Сиротки.
– Мишке твому давно бы свернуть башку! – крикнули ей из толпы.
– Куды ж меня, молодушку, вдовой! Не трожьте его – хлеба воз подарю вам, берите любой позади, только Мишку не трожьте! – запричитала девка.
– Что, дура, врешь?! – крикнул Туров и ткнул ее кулаком в шею.
Девка вдруг обернулась и смазала сына боярского по носу.
– Не поспел жениться – дерешься! – выкрикнула она густым басом.
Туров плюхнулся в сани на сено. Толпа заревела хохотом.
Молодуха прыгнула с облучка к нему в сани и, не давая опомниться, влепила ему затрещину в ухо.
– Пропаща душа, дерешься! На то меня маменька с бачкой за сына боярского отдали замуж! На то меня поп с тобой венчал! – голосила она, продолжая лупить обалделого Турова.
– Любовь да совет молодым! – подзадоривали с хохотом из толпы.
– Вот так молодка! Наддай еще!..
– Братцы, брешет она! – закричал сын боярский.
– Кто брешет?! Я?.. Я?! – орала рассвирепевшая молодуха, одной рукой схватив за глотку, другой колотя по расплывшейся роже Сиротки. – Братцы! Коль так, забирай все приданое мое. Тащи с возов хлеб, не жалко! – гаркнула девка.
Бросив Турова, выскочила она из саней, подбежала к первому возу и, живо содрав рогожу, сбросила на дорогу куль хлеба.
– Бери, кому надо!..
Куль разорвался. Зерно широкой струей потекло на снег.
– Что творишь, окаянная! – крикнул мужик-подводчик.
– Стой, проклятая, стой! – взвизгнул Туров.
– Сыплешь куды добро! – завопила женщина из толпы и стала горстями сбирать в подол рожь.
– Подбирай! – заорали в толпе.
Несколько человек окружили куль.
– Бери, кому надо! – громче прежнего голосила девка.
Со второго воза куль хлеба упал на дорогу, третий, четвертый…
Толпа не стерпела. Все бросились на обоз…
– Братцы, братцы, ведь хлеб-то не девкин, а мой! – бормотал растерянный Туров. – Братцы, девка-то – не девка, а малый… Братцы!..
Туров расставил руки, как хозяйка, ловящая кур, хотел не
Девка, вскочив на один из возов и вложив в рот три пальца, свистнула богатырским свистом.
Никто в сумятице не заметил, как скрылась Сироткина молодая жена, как, выбравшись на четвереньках, пустился бежать сам Сиротка, как запнулся он за ноги мертвеца у Емельяновой лавки, вскочил и пустился дальше.
Емельяновские приказчики поспешно заперли лавку и торопливо ушли – подальше от греха.
– Вишь ты, нескладный-то малый! Много ли в шапку войдет! Ты опояшься потуже да в пазуху сыпь, дай подсоблю, – говорила немолодая торговка рыжебородому мужику, только что битому толпою за покражу у мертвеца и теперь подбиравшему в шапку кучку зерна вместе со снегом.
– Да ты с кулем ему дай, с кулем, пусть несет, дети малые у него, вишь, дома! – кричала вторая.
В Петровских воротах, запруженных буйствующей толпой, застряли широкие расшитые сани воеводского сына Василия.
4
Не в силах больше терпеть дороговизну, опасаясь, что Федор не остановится на полдороге и, как прежде с солью, так теперь с хлебной скупкой приведет к голоду и болезням весь город, толпа человек в триста меньших и середних посадских с утра направилась ко владыке Макарию просить заступничества за город и управы на Федора. Посадские шли к архиепископу, а не к Собакину, потому что все видели, что воевода дружит с Федором Емельяновым, и не надеялись на его справедливость.
Выборные посадских – с десяток человек «лучших» людей – вошли к Макарию в келью, пока остальные толпой ждали у Троицкого двора. Толпа горожан у дома архиепископа возрастала с каждой минутой.
Макарий, узнав о приходе посадских, понял, что настало его время показать воеводе свое значение.
Величавый и вместе кроткий сидел Макарий в кресле, перебирая янтарные четки, когда возбужденно и с шумом вошли к нему земские старосты Подрез и Менщиков, торговый гость Устинов, несколько уличанских старост, ремесленных старшин и выборные монастырских посадов.
Со смирением и кротостью поднявшись навстречу, Макарий благословил их и, прежде чем спросить, для чего они явились, сам стал на молитву, а за ним, поневоле умолкнув, повернулись к иконам и пришедшие горожане.
– С чем пришли, дети? – тихо спросил Макарий, окончив молиться, когда прошло достаточно времени, чтобы все успокоились.
– Смилуйся, владыко, вступись за сирот! Пропадает город от Федькина воровства! – сказал всегородний староста Подрез. – Без хлеба сидим: метится Федор за прошлый год. И воевода ему потакает. Усовести воеводу, владыко!