Остров Буян
Шрифт:
– Неужто кузнец был в мысли с Федором? – воскликнул над ухом Иванки мясник Афоня.
– Вот малый, чай, ведает, жил у него в подручных.
– Эй, малый!
Иванку дернули за рукав. Он хотел огрызнуться.
– Ты сын Истомы-звонщика, Иван? – строго спросил уличанский сотский, оказавшийся рядом.
– Чего тебе?! – сам не зная чего испугавшись, ответил вопросом Иванка. – Ну, я. Чего надо?.. – спросил Иванка, заметив стрельцов за спиной сотского и оробев…
– Ты? – повторил вопрос сотский.
– Сама птаха
Он отстранился, и двое стрельцов спокойно и крепко сжали обе руки Иванки.
– Пойдем, не бойсь, – подбодрил его стрелецкий десятник и подтолкнул вперед.
Ошеломленный Иванка успел оглянуться только в самых дверях пыточной башни… Он увидел испуганное лицо толстого Кузи, красное от волнения, заметил наполненные слезами его глаза, видел, как Кузя шагнул вперед, протянув к нему руки… Но неумолимо лязгнула тяжкая железная дверь и скрыла весь свет.
Свеча в фонаре освещала узкую каменную лестницу и возле лестницы низкую дверь.
Десятник вложил ключ в замочную скважину двери.
– Сюды, – шепнул он, подтолкнув Иванку.
Сверху доносились голоса. И прежде чем Иванка успел войти в каземат, он услыхал, как расспросчик кому-то пригрозил:
– Добром не скажешь – палач проведает!
У Иванки заняло дух…
За спиной с еще более страшным лязгом захлопнулась дверь каземата, и он очутился в сырой, пронизывающей темноте, где не светилось ни искры, куда не доносилось ни звука, ни шороха…
6
Ошалелый Кузя, пыхтя, примчался к Истоме.
– Иванку пытать схватили! – выкрикнул он с порога.
Истома вскочил с таким видом, точно готов был его убить. Кузя невольно кинулся в сени и успел навалиться на дверь снаружи. Истома ломился за ним.
– Дядя Истома, отстань беситься – я все тебе расскажу! – вскрикнул Кузя в испуге.
Истома оставил дверь.
– Иди в избу, – тихо сказал он.
Кузя передал все, как было на площади.
– Чего ж им надо?! – воскликнул Истома.
– Да с кузнецом он поздравился, а тот, верно, вор, – сказал Кузя.
Бабка Ариша заметалась среди сторожки, накинула на голову платок и суетливо меж дыр и лохмотьев стала искать рукава в шубейке.
– Пропал Иван! Господи боже мой! Все на него наплетут, – бормотала она, – за одну полтину погубят ребенка.
– Что за полтина? – спросил удивленный Истома.
– За полтину от Федора Емельянова. Будь они прокляты все… За контарь!.. – ответила догадливая бабка, попав наконец в рукав и шагнув к порогу.
– Бабка, стой! – грозно крикнул Истома. – Что за полтина?
– А ну-ко тебя! – отмахнулась бабка и бросилась вон из сторожки.
Истома метнулся за ней на паперть.
– Да постой ты, старуха! Куда? – закричал он вдогонку.
– К боярину в пытошну башню! – ответила бабка,
Истома махнул рукой и вошел в сторожку. Толстый Кузя сидел понурясь.
Горшечник уселся напротив.
– Что ж, Кузьма, запытают Иванку? – мрачно спросил он.
Кузя всхлипнул, вытер слезу кожаной рукавицей.
– Иди отсель! – резко сказал Истома. – Иди, без тебя тошнит, а тут ты…
Кузя встал, он не мог просто так уйти, не молвив бодрящего слова.
– Я к Томиле Иванычу… Может, научит… – растерянно сказал он в дверях.
Истома остался один, сам не зная, что было ему нужней – одиночество и молчание или сочувствие толстого Иванкина друга.
За печью шуршали тараканы, мирно ухала тишина в висках и ушах… Горшечник понимал, что в той ли, в иной ли вине был схвачен Иванка, – все равно с богатыми не успорить, печем было откупиться от судей…
С того дня, как Иванка был пойман на конокрадстве, Истома жил трезвой жизнью, весь отдаваясь семье и горшечной работе. Уже полтина снова была припрятана в печной трубе. Она заново клала начало тем рублям, за которые думал горшечник выкупить на волю старшего сына…
«Как паук сидишь, да плетешь, да плетешь, а ветер подует – и нет ничего!»
Истома качнул головой, встал, выпил большой ковш холодной воды из ведра…
– Прости меня, боже, что согрешаю! – сказал он, крестясь.
Он взял из печурки треух и вышел на улицу. Шапка в печурке нагрелась, а Истоме хотелось хоть несколько освежить разгоряченную бедою голову. Он сунул треух за пазуху, черпнул с церковной ограды горсть чистого снегу и положил на темя.
Капели падали с крыш. Звеня, ударялись капли о блестящие льдистые шишки, под солнцем наросшие на снегу возле стен домишек.
– Ох, Иван, Иван! – с громким вздохом сказал горшечник.
– Ты, бачка, куда? – бойко спросил Федюнька, выскочив из-за угла.
– Туды, «где несть ни печали, ни воздыхания»! – сумрачно пошутил Истома.
Федюнька взглянул на него удивленно и жалобно. Он не понял смысла Истоминых слов, но по голосу угадал недоброе.
– А ты не ходи! – сказал он, но вдруг спохватился. – Али поп велел? – спросил он с опаской.
– Сам иду, Федя, никто не велел, – тяжело, с расстановкой сказал Истома.
– Не на-а-до! – всхлипнув, шепнул Федюнька, и, как к последней мыслимой помощи, он обратился к Груне: – Груньк, бачка идет в издыхальню!
Груня взглянула испуганно на отца. Большие глаза ее умилили Истому, и он улыбнулся.
– Врешь! – сказала она, с наивной беспечностью отмахнувшись от слов братишки и улыбнувшись в ответ Истоме.
– Бегите домой, скоро бабка придет, – обещал звонарь.
Сгорбленный, старый, нескладный и длинный, стоял он один среди улицы и долгим взглядом следил, как Груня и Федя чинно, по-деловому направились к церкви.