Остёр до дерзости
Шрифт:
После перехода через Неман Ермолов возглавил артиллерию союзных армий, а с апреля 1813 г. командовал различными соединениями. В 1813-1814 гг. умело действовал в сражениях под Бауценом, покрыл себя славой в битве под Кульмом, в боях за Париж руководил гренадерским корпусом и награжден орденом Св. Георгия 2-й степени.
Замечательно, что в 1814 г. Александр I поручает Алексею Петровичу написать манифест о взятии Парижа. Вообще-то большинство воззваний военного времени царь доверял известному адмиралу А.С. Шишкову, вошедшему в историю словесности как пурист и ревнитель старого русского слога. Но поскольку сего Бояна в Париже не было, а Ермолов был для императора не столько остроумцем, сколько составителем весьма толковых писем, военных распоряжений и реляций (это было вменено ему в должностные обязанности), августейший выбор пал именно на него. И наш генерал не подкачал! Представленный им манифест обнаруживает в его авторе высокий
Алексей Петрович был кумиром среднего и боевого офицерства, но начальство не любило его за резкость, "неумытую" правду и прямоту, и наградило завистливо-презрительным прозвищем "герой прапорщиков". "У Вас много врагов," - сказал ему однажды Константин Павлович. - "Я считал их, - отвечал Ермолов, - когда их было много, но теперь набралось без счету, и я перестал о них думать".
По возвращении в Россию популярный генерал, которого прочили даже в военные министры, был стараниями того же Аракчеева, а также начальника Главного штаба князя Петра Волконского ("Петрохана", как называл его Ермолов) удален подальше от Северной Пальмиры. В 1816 г. он был назначен главнокомандующим в Грузию, командиром отдельного Кавказского корпуса и чрезвычайным и полномочным послом в Иране. О своей успешной дипломатической миссии в Персию в 1816-1817 гг., в результате которой удалось сохранить все российские завоевания на Кавказе, Алексей Петрович написал специальное сочинение. Позднее оно было опубликовано анонимно П.П. Свиньиным в журнале "Отечественные записки" (декабрь 1827 г. март 1828 г.) под заглавием "Выписки из журнала Российского посольства в Персию". В тексте то и дело проскальзывает cарказм, тонкая ирония автора. Читаем: "Где нет понятия о чести, там, конечно, остается искать одних только выгод". О виднейшем персидском сановнике он пишет: "В злодейское Али-Магмед-хана правление неоднократно подвергался он казни и в школе его изучился видеть и делать беззаконие равнодушно". А вот как глумится он над самовольным захватом власти правителем Фетх-Али: "Шах имел хороших лошадей, оставалось только уметь приехать скоро...Здесь не всегда нужны права более основательные ".
"Ермолов наполнил [Кавказ] своим именем и своим Гением" - cказал А.С. Пушкин. И, действительно, значение сего генерала в истории края трудно переоценить. Властной и твердой рукой управлял он Кавказом, действуя планомерно и расчетливо, соединяя жестокость и суровость с уважительным отношением к мирному населению. Ермолов провел ряд военных операций в Чечне, Дагестане и на Кубани, построил новые крепости (Грозная, Внезапная, Бурная), усмирил беспокойства в Имеретии, Гурии и Мингрелии, присоединил к России Абхазию, Карабахское и Ширванское ханства. Он поощрял развитие на Кавказе торговли и промышленности, улучшил Военно-Грузинскую дорогу. При нем создавались лечебные учреждения на минеральных водах, был основан Пятигорск, а из крепости Кислой вырос город Кисловодск.
"Деятельность его была неимоверная, - поясняет очевидец, - в одно время он и сражался, и строил, и распоряжался, награждал, наказывал, заводил, проверял, свидетельствовал. Спал он по 4 и 5 часов в день, на простом войлоке, где случалось". Он привлекал к себе на службу cпособнейших людей; в обучении же и воспитании вверенных ему войск возрождал суворовские традиции, за что солдаты и офицеры платили ему неподдельной любовью. Авторитет Ермолова на Востоке был столь велик, что Хивинский хан обращался к нему не иначе, как "Великодушный и великий повелитель стран между Каспийским и Черным морями". А один флигель-адъютант скажет потом, что если бы Ермолов приказал присягнуть даже иранскому шаху, никто на Кавказе не посмел бы его ослушаться (за такие "возмутительные" слова Николай I сошлет сего правдолюбца в Сибирь).
Но и, будучи проконсулом Кавказа, без юмора Ермолов никак не обходился. "Остроты рассыпаются полными горстями, - писал о нем тогда А.С. Грибоедов, - ругатель безжалостный, но патриот, высокая душа,
Положение Ермолова переменилось коренным образом после вступления на престол Николая I. Сей самодержец с самого начала не доверял даровитому генералу, а после того, как тот промедлил с приведением к присяге Кавказского корпуса новому царю, недоверие это усилилось. По Петербургу поползли нелепые слухи, будто бы властолюбивый проконсул намерен отделить Кавказ от России. Масла в огонь подлило и то, что Ермолов привечал у себя на Кавказе сосланных декабристов. Когда военный министр, член следственной комиссии А.И. Чернышев стал преследовать своего родственника, декабриста З.А. Чернышева, в надежде получить наследственный графский майорат, Ермолов обронил: "Что ж тут удивительного: одежды жертвы всегда поступали в собственность палача". Но угодливым николаевским клевретам, стремившимся всячески обвинить неугодного царю Ермолова, так и не удалось установить его причастность к тайным обществам и заговорам.
Тем не менее, когда в 1826 г. в Грузию вторглась персидская армия, Николай I использовал это для обвинения Ермолова в непредусмотрительности. Он послал на Кавказ генералов И.И. Дибича и И.Ф. Паскевича, поручив последнему командование над войсками. А что Алексей Петрович? Как образно сказал о нем историк, "старый лев не пожелал тянуть агонию своей власти на Кавказе". Он подает прошение об отставке, мотивируя его тем, что "не имел счастья заслужить доверенности его императорского величества". Но напрасный труд! Государь подписал приказ о его увольнении еще до этого прошения! Ермолов покидает край, бросив напоследок своим преемникам, любимцам царя Ивану Дибичу и Ивану Паскевичу, горькие и едкие слова: "На двух ваньках далеко не уедешь!" ("ванька" - наименование плохонького извозчика). Лавры побед над персами достались, конечно, Паскевичу, который получил от Николая почетное звание графа Эриванского. Алексей Петрович прекрасно понимал, что своими успехами этот "воевода" обязан выученным им, Ермоловым, войскам, а также трусостью неприятеля. "Он сравнивал его [Паскевича - Л.Б.] c Навином, перед которым стены падали от трубного звука, и называл графа Эриванского графом Ерихонским. "Пускай нападет он, - говорил Ермолов, - на пашу умного, не искусного, но только упрямого...- и Паскевич пропал!" - вспоминает Пушкин, посетивший к тому времени уже отставного генерала Ермолова.
То, что яркий и самобытный российский деятель был удален от дел императором Николаем, вполне понятно и объяснимо. "Ему нужны были агенты, а не помощники, - говорил о царе А.И. Герцен, - исполнители, а не советники, вестовые, а не воины. Он никогда не мог придумать, что сделать из умнейшего из русских генералов - Ермолова, и оставил его в праздности доживать свой век в Москве". В этом же духе высказывался о Николае и сам Алексей Петрович: "Ведь можно было когда-нибудь ошибиться: нет, он уж всегда как раз попадал на неспособного человека, когда призывал его на какое-либо место".
Между тем Первопрестольная с восторгом встречала опального Ермолова. Известная графиня А.А. Орлова-Чесменская пожелала предоставить ему одно из своих богатейших поместий. А когда он появился в Московском дворянском собрании, все повскакивали с мест и бросились к нему навстречу, а жандармы потом доносили в Петербург, что генерал остановился насупротив портрета государя и грозно посмотрел на него.
Общественное мнение было расположено явно в пользу Ермолова. Любопытно, что судьбу его не обошли вниманием и русские баснописцы. Классик жанра И.А. Крылов сочинил басню "Булат" (1830 г.), где в иносказательной форме порицает царя за отлучение от дел видного государственного мужа. Речь идет здесь о "Булатной сабли остром клинке", который используется явно не по назначению: некий простолюдин
"...стал Булатом драть в лесу на лапти лыки,
А дома запросто лучину им щепать;
То ветви у плетня, то сучья обрубать
Или обтесывать тычины к огороду.
Ну так, что не прошло и году,
Как мой Булат в зубцах и в ржавчине кругом".
Завершается басня словами укоризны в адрес незадачливого хозяина, так и не сумевшего распознать достоинств и талантов верного Булата:
"В руках бы воина врагам я был ужасен, -
Булат ответствует, - а здесь мой дар напрасен;