Оставь надежду... или душу
Шрифт:
Снова загремели засовы, раскупоривая дверь, и в камере застыла напряженная тишина, когда в открытой двери проявился из тусклого коридора кургузенький Красавец, расставив кривые ножки, подергивающиеся в слишком широких для них, надраеных в зеркало голенищах.
— Кто тут не доволен нашими порядками? — рыженькие редкие усики покручивались и подрагивали. — Я спрашиваю, какой педераст вздумал нарушать установленные правила?
Теперь уж Слепухина освобождающе захлестнуло безоглядной яростью:
— Правила вздумал нарушать дежурный прапорщик — он отказался выдать пищу.
—
— Слепухин.
— Врешь, мразь! Отвечай как положено: «Педераст по фамилии Слепухин». Ну, повторяй!
— Ух, метла у тебя поганая, начальник…
— Выходи!..
В подвальной дежурке Красавец уселся за стол и стал перебирать карточки, отыскивая слепухинскую. Пересмотрел всю пачку и начал сначала.
— Как твое фамилие?
— Слепухин.
Здесь-то с провальным озарение Слепухин осознал наконец, что никто про него не перезванивался, никто про него даже секунду не думал, никто не собирался и не собирается бодаться с ним — попросту до него никому нет ни малейшего дела. А ведь из одной только мысли, что его лично ненавидят, ему лично стараются сделать что-то особо непереносимое, — от мысли этой набирался Слепухин силой для противостояния в тяжелом поединке. Вот от этого, что сидящий за столом недоносок даже не отличил Слепухина в личные свои враги, от того что сморчку этому все равно, на кого излить свою желтую вонючую злобу, — последние надежды на какой-то удивительный поворот оставили Слепухина, и будущее его тыкнулось в лоб глухой стеной, и колени сразу ослабли…
— Значит, не по вкусу тебе наша пища?
— Пища по вкусу… — Слепухину не очень понравился его собственный голос, но он заставил себя подзвучать его еще чуточку просящими нотками. — Только вот не кормят ведь, гражданин начальник. А я и вчера не поужинал…
— Ты бы так и сказал сразу, — хмыкнул Красавец. — Эй, воин, принеси-ка мужику похавать.
Слепухин с удивлением поглядывал на Красавца, боясь верить, что так вот запросто все обойдется.
Припыхтел солдатик, всовывая Слепухину в руки шлюмку с застывшей баландой.
— Значит так: лопай, если не поужинал, и — в хату. Согласен?
Слепухин кивнул и поискал глазами ложку.
— Нету весла, — понукнул его Красавец. — Так хавай.
Всей-то размазни было в шлюмке на одну маленькую горсть, и Слепухин мигом очистил посуду.
— Вот и хорошо, педераст Слепухин, — Красавец ухмылялся прямо в лицо. — Веди его, воин, в 03.
— Ты что вытворяешь, начальник? Побойся Бога!
— Так ты же зашкварился, — щерился в лицо Красавец. — Ты же из петушачьей шлюмки петушачью баланду доедал… Тебя же мужики теперь к себе в хату не примут…
— Ах ты, вонючий выкидыш! Кто же тебе поверит, псине, что ты зашкварил меня?!. Кому ж ты это сказать успеешь?!
Слепухин не успел качнуться к Красавцу — налетевшие из продола прапора и солдаты сбили его с ног и, пиная куда ни попадя, пытались вытолкать из дежурки. Слепухин уцепился в порог и выхаркивал из себя самые отборные ругательства, пересыпая их проклятиями и угрозами.
— Ты ведь сдохнешь, псина… Сегодня же сдохнешь… Ночь эту не переживешь…
— Похоже будет, — хохотал Красавец и разрумяненно оглаживал топорщливые усы. — Похоже, но не совсем… Тебя сегодня отдолбят за милую душу, и я сегодня телку одну отдолблю за милую душу… Правда, похоже? — Красавец мелко захихикал.
Солдаты умудрились все-таки оторвать Слепухина от порога и потянули по коридору, истаптывая его руки, ударяя по пальцам, которыми Слепухин цепко хватался за сапоги своих мучителей, за неровности в бетонном полу, за многочисленные запоры тяжелых дверей с примолкшими сейчас камерами. Какой-то жуткий обруч стянул непереносимой болью голову Слепухина, мешая ему соображать, выдавливая наружу налившиеся кровью глаза, заполняя тошнотным шумом и гулом уши.
— Максим! Максим! Ма-ак-сим! — заорал Слепухин на весь продол, и звериный его вопль, пронесшись по подвалу, вымел своим взвоем все остальные шумы, обрушив сразу же оглушительную тишину в продол. Даже шумная свора, пыхтевшая над Слепухиным, замерла на мгновение, но, сразу же очнувшись, поволокла сопротивляющееся тело дальше.
— Мак-сим! Мак-сим, — колотилось в бетонные стены.
Красавец дернулся в испуге, когда прямо под ноги ему шарахнулась из-под Слепухина здоровенная крыса, и в раздражении прицельно засадил сапог по маячевшему впереди копчику упрямо сопротивляющейся мрази. Однако и это не помогло, и все нешуточно упарились, пока доволокли Слепухина до нужной камеры.
Слепухин углядел налитым кровью глазом пляшущие на дверях цифры и снова завопил, вкладывая все свои оставшиеся силы в напряженную гортань и чувствуя, как разламывается обруч на голове, разламывается прямо с головой, вместе с болью.
Он попытался еще помешать откручивать запоры, над которыми плясал номер 03, но и это у него не получилось — дверь распахнулась, и продолжался немыслимый вопль «Ма-а-а-а-ак-си-и-и…», захлебнувшийся запираемой вслед за вбитым в камеру Слепухиным дверью…
…С самым началом нового дня местный шнырь совком, смастеренным из лопаты-шахтерки, выгреб Слепухина в грязный коридор и там — этим же совком — собрал в кучу.
Сам же Слепухин никак этому не помогал. Дробить свое сознание на никчемушные ноги-руки — значит уменьшать его могучую силу, и Слепухин смотрел только куда смотрелось, снизу, чуть в сторону, не переводя даже взгляда.
— Это цветочки еще, — побуркивало рядом, — еще наплачешься.
Показался урезанный невидимым пространством шнырь — наискось голова и плечо с дергающимся обрубком руки. Оказалось, и не шнырь вовсе, а он же — Слепухин, вернее, какой-то кусочек его, проживший жизнь этим вот шнырем — понятный и чуть ли не родной. Шныря-Слепухина занимало одно только: обрезать еще пайки хлеба перед раздачей или оставить? нагрянет сегодня какая-нибудь псина или обойдется? И чего неймется им? То сами орут «поменьше-поменьше», то — про нормы вспоминают и душу трясут за каждый съеденный кусок, то «нечего этих мразей кормить», то вдруг — «почему, мразь, у своих же товарищей кусок воруешь?», пробуй угадай им, одно слово — псы бешеные…