Останусь пеплом на губах...

Ромазова Анель

— Арс! — возмущённо вздрагиваю. Под рёбрами скручивает до такой степени, что я дышать прекращаю.

Прорывная струя боли охватывает внутренности, когда он косвенно говорит вслух о Ванечке. Это мой крест, выжженный под кожей. Я никогда не перестану его искать. Не потеряю надежду найти, поэтому…

— Нет, я не против, — даю согласие, подспудно принимая незавидную участь противостоять не только Проскурину, но и своему мужу.

= 4 =

Тёплый ночной воздух обнимает голые

плечи, но совсем не греет внутри. Сумрак целиком сковал облагороженный парк и прилежащую к вычурному особняку территорию.

Вглядываясь в темноту и корявые стволы деревьев — я не испытываю панику. Меня к ней манит. Неимоверно тянет скинуть шпильки и пуститься в бег. Иррациональное чувство, но в темноте я вижу спасение. Она бы обняла меня и укрыла от голодных взглядов за спиной. Взглядов, которые тянут из меня последние соки и выкручивают жилы, но я, расправив плечи, сохраняю ровную осанку.

Внешняя красота зачастую — это проклятье. Я переняла его от своей матери. Я не желаю становиться на неё похожей, но становлюсь. Она мертва. Она уже мертва, а мне есть ради кого жить.

Чёртовы воспоминания. Всё дело в них. Они кодируют и заряжают настрой, что дальше не станет лучше.

Смотрю вперёд в неотвратимое, по-моему, будущее, так похожее на недавнее прошлое. Незабытое, но прикрытое гирляндами поминальных венков.

Такое ощущение, что в тени деревьев кто-то притаился и наблюдает, как я элегантно вышагиваю по ступеням каменной лестницы. Вымеряю каждый шаг, чтобы не переломать на высоких каблуках себе ноги. Придерживаю болтающуюся на ветру юбку и снова возвращаю зрение туда, где совсем нет света и смотреть не на что, но я вижу сгусток живой энергии и его значительно больше, чем в Лавицком и Проскурине.

Водитель Мирона открывает для меня заднюю дверь иномарки класса тяжёлый люкс. Чёрная, матовая, громоздкая, и охранник в ней сидит, как атрибут роскошного существования, на переднем сиденье.

— Сева, смотри не лихач на дороге. Не повреди мою новую куклу, я с ней ещё толком не наигрался, — отвратно, конечно, комментирует Проскурин, но иного от него ожидать из области фантастического и негармоничного.

Пошёл ты к чёрту лысому! Играть будешь с резиновой Зоей, а я не по размеру твоему…

— Не переживай, Мирон Алексееич, довезу, как хрустальную вазу, не битой.

Меня подмывает, указать водиле его место за баранкой, а не скалится на потеху своему хозяину и плоскому юмору. Усевшись в салон, обливаю его таким взглядом, что кровь должна свернуться и застыть в жилах. Широкая ухмылка и откровенный сарказм, довольно тонко намекают, что мои негласные угрозы не приняты всерьёз.

— Ну что, с богом, сладенькая, — вякает неучтивое быдло, плюхнувшись за баранку и заводя мотор.

— Подними стекло, сладенький, — указываю на выдвижную перегородку между водительским местом и премиальными задними креслами. Прикрываю веки, откидываюсь на кожаный подголовник, разминая схваченные напряжением мышцы

на шее.

— Ух ты важная. Поделись-ка, сладенькая, секретом, сколько нынче стоит продажная любовь? — безголовая амёба, по всему, не наделена субординацией.

Сомневаюсь, что их распустил наниматель. Ровняет меня в одну иерархию обслуживающего персонала. С чьей лёгкой подачи — не тайна. Мирон неприкрыто осветил мою принадлежность к касте эскорт — сопровождения с углублённой услужливостью клиентам.

Оспорить? Был бы кто достойный, оно имело смысл. А так, на их мнение мне плевать с высокой колокольни. Я вовсе не нежный цветок. И не роза с шипами.

— Сева, музыку включи, достал трепаться, — одёргивает болтуна угрюмый охранник. Хоть кто-то непохож умом на устрицу.

— Не, а всё-таки, сколько Мирон Алексееич бабла отвалил за ночь с такой, как ты?

Сказать, что меня до ряби на коже дёргает, протянуть руку между кресел и располосовать ногтями его недалёкую скотскую рожу — это ничего не сказать.

— А что? Хочешь на моё место? Я с радостью его уступлю, но ты рожей не вышел, поэтому всю жизнь будешь лизать ему задницу за копейки, — голосом высекаю хлёстко, якобы плёткой и наотмашь.

— Стерва, блядь! Где ж вас таких выебистых штампуют? Ну, ничо Алексееич живо сделает тебя мягкой и шелковистой, — договаривает, всё же поднимая непроницаемое стекло и изолирует мои уши от своих отсталых гнусных умозаключений.

Чувствую себя разбитой и измазанной не то липким дёгтем, не то вонючей плесенью. Вопрос времени, когда Проскурин до меня доберётся, даже если Арс выкрутится, на что я не искренне, но надеюсь.

В Финляндии и правда было спокойней. Не приходилось бороться за выживание. Развращённые ублюдки не претендовали и не клеились. В Леви, где мы с Лавицким жили до этого, тихая красивая курортная деревенька. Я провела там всю беременность. Роды были лёгкими, несмотря на постоянный стресс и состояние, близкое к, опустошённому безумству.

Где Ванька? С кем он? Что с ним?

Любую мать эти вопросы сведут с ума, когда барахтаешься в крепко заваренном страхе за своего потерянного ребенка. Пусть Ваня мне не сын, а младший брат, но он особенный и без должного ухода с ним может случиться что угодно. Его никто не знает так, как я. Никто не любит и не будет любить больше.

Север, прошу тебя, если в тебе есть хоть что-то человеческое, верни мне его.

Вглядываясь невидящим взглядом в зеркальную тонировку на стекле, едва ли соображаю, почему не видно проблесков фонарей и очертаний домов, освещённых неоновыми вывесками. Меня поглощает с головой и утягивает воображение, живо рисующее чёрные глазницы демона Роджера. Татуировка, нанесённая на всю спину Тимура, отражает его суть, как ничто другое.

Он тот самый демон, обманом заманивший меня в ад и бросивший слабой, уязвимой, переполненной любовью к нему. Оставил подыхать от чувств и боли, чего я ему никогда не прощу.