Остановка

Шестаков Павел Александрович

На другой странице была одна короткая запись.

"Как случается такое? Живет человек, любит, надеется. И вдруг на него обрушивается..."

Видимо, он собирался продолжать, но раздумал или помешало что-то. Фраза оборвалась, и ничего больше написано не было. Музыка, какая-то современно-нелепая, вдруг громыхнула за окном, во дворе, и тут же, к счастью, приемник или магнитофон прикрутили.

Мы посмотрели на Полину Антоновну.

– Он не убивал его.

– Расскажите, - попросил Мазин.

Она отодвинула от себя чашку.

– Не думала, что придется, не хотела... Ведь

вся жизнь его исковеркалась. Ну, да теперь что...

– Я и представлял...
– начал было я, но тут же заметил, что сказал "представлял" вместо "не представлял", и умолк. Вовремя. Нельзя было ей мешать.

– Он любил Наталью. А она его нет. Что поделаешь? Сердцу не прикажешь. Но он очень любил. И вдруг узнал, что она любит Михаила. И не только любит. Ребенок будет. Произошло объяснение. Здесь. Но что и как, я не слышала. В кабинете говорили. Да я и не подозревала, о чем. Потом вышли все втроем... Третий Женька Перепахин. Он и узнал, что Михаил к Наталье ходит, и сказал Сергею.

– Сказал... Он сказал.

– Понятно. И они ушли?

– Недалеко. Только во двор спустились... Вдруг возвращается Сережа. Очень быстро. И лица на нем нет. "Что с тобой?" - "Тетя, я ударил его. Сильно ударил".
– "Кого?" - "Михаила".
– "Как? Почему?" - "Он подлец. Он мне такое говорил... Про Наташу. Он так назвал ее... Я ударил его палкой. Он упал, кажется..."

Полина Антоновна прервалась:

– Сейчас я...

Она покинула нас на минуту и возвратилась с палкой. Я сразу узнал эту палку. Она досталась Сергею от деда, вишневого дерева палка с тяжелой металлической ручкой. Он пользовался ею долго, а потом перестал. Говорил, что с ногой стало лучше. Теперь я вспомнил, что произошло это после смерти Михаила.

– Вот!
– Полина Антоновна положила палку на стол.
– Сергей ударил, тот перехватил палку, поскользнулся, упал. Так я поняла со слов Сережи. Я набросила платок, побежала во двор. Все-таки ударил, упал... Мало ли что... Но честью и совестью клянусь, Михаила я не видела. Во дворе его не было. Только эта палка валялась. Я подобрала ее...

Полина Антоновна остановилась, чтобы передохнуть.

– Не волнуйтесь, - сказал Мазин.
– Мы вам верим.

– Не вру я. Какой смысл? Особенно теперь. Да разве одним ударом такого парня убьешь! Он вырвал палку у Сергея, бросил ее и пошел... Я вернулась, говорю: "Успокойся, Сережа, нет его во дворе. Ушел Михаил. Расскажи все толком". Сергей рассказал. "Если так, - я сказала, - пусть не возвращается". И он не вернулся. Через час шум во дворе, милиция приехала, мертвого нашли в подворотне. Но погиб он не от руки Сергея.

Мазин ощупал металлическую ручку.

– Да. Смертельный удар был нанесен другим предметом.

– Спасибо, - наклонила голову Полина Антоновна.
– Но промучился Сергей всю жизнь. И моя вина тут есть. Я ему рассказывать запретила. "Не смей из-за подлеца жизнь губить!" Не его вина.

А он писал иначе.

– Вы думаете, он вас послушался?
– уточнил Мазин.

– Ее он не хотел впутывать, вот что тут роль сыграло.

Полина Антоновна сказала все.

Но как ни потрясло меня прочитанное и услышанное, суть дела осталась прежней. Убил Михаила все-таки случайный подонок,

и винить в его смерти Сергея, Полину Антоновну или самого погибшего, оказавшегося совсем не тем человеком, каким виделся нам в юные, во многом наивные годы, можно было лишь чисто житейски, отдаваясь чувствам, вины юридической ни на ком, разумеется, не было. Так я размышлял, упустив при этом нечто очевидное и существенное, чего не мог, конечно, упустить Мазин.

– Был еще Перепахин.

– Женька? Нет, его не было.

– Вы говорили, что они вышли втроем.

– Вышли вместе, это верно, но только спустились вместе. В дворе, когда ссора снова вспыхнула, Женька сказал: "Ну, разбирайтесь сами". И ушел.

Наверно, мы с Мазиным одновременно подумали об одном - Перепахин мог считать Сергея убийцей. Но Полина Антоновна будто подслушала нас.

– Потом Сергей все рассказал ему. Женька поверил, это так. Он любил Сергея. Всю жизнь от него не отставал.

Что ж, и тут был резон. Вряд ли Перепахин так тянулся всегда к убийце. Скорее бы отошел. Умолк, хотя бы из нежелания в суде фигурировать, и отошел. Забыть бы постарался.

– Вот вам и все, - заключила Полина Антоновна.
– Не хотела я говорить, а теперь вроде даже полегчало. Лучше правду не таить. И что бы вы ни сказали, я Сергея не виню. Как он мог поступить иначе? Парень, мужчина. И его оскорбили, и девушку предали. Должен был ударить, я считаю. А дальше все пошло по случайности. Если и есть вина, то на мне. Вяжите старуху. Раз закон требует.

– Закон, Полина Антоновна, не мертвая машина. Он тоже кое-что понимает. Не такая уж слепая Фемида, хоть и с завязанными глазами. Если бы косила слепо, наверно, люди бы с этим не смирились.

Мазин встал, глянув на часы.

– Спасибо вам. Вам легче, и нам тоже. Мы к вам не из праздного любопытства, поверьте.

– Верю, - проронила она.

– Ужасная история!
– сказал я Мазину, садясь в машину. Но он думал о своем и на мои эмоции не откликнулся. Тогда я пустил пробный шар иного рода: - Я понимаю, тебе это мало что дало. Но я потрясен.

– А мне предаваться воспоминаниям некогда. Я должен дело довести. То, которое я проиграл когда-то.

– Каким образом? В сущности, что было, то и осталось. Кто убийца по закону? Тот, кто нанес смертельный удар. А его все равно не найти. Помнишь вывороченные карманы? Что в них было? Он же бедный студент. Две-три старых десятки в лучшем случае. Ни фамильных перстней, ни именных часов, ни портсигара с монограммой, никаких обличительных предметов. Мразь, преступник наткнулся случайно и убил, воспользовавшись грошами. Если он жив, его уже никогда не уличишь. А скорее всего сгнил где-нибудь или дружки прирезали.

– Все может быть, - вздохнул Мазин.
– Но все-таки нужно поговорить с Перепахиным.

– Сейчас?

– Потом можем не успеть. Он ведь ходячая развалина. Был. А сейчас лежачая. После этой встряски у него все обострилось - и печень, и сердце...

– Неужели так плохо?

– Медицине виднее. Но я одно знаю, к черте он сам вышел, а вот за черту его подтолкнули, во всяком случае, подтолкнуть пытались.

Иногда такая настойчивость не убеждает меня, а вызывает даже противодействие.