Особняк

Голубев Игорь

За последние тридцать шесть часов Дым Дымыч превратился из демагога, крикуна и очень убежденного в своей непогрешимости человека в крайне неуверенного в себе, скромного, тихого до самоуничижения индивида. Ему казалось, что он предал своих соратников.

Сегодня с утра ему позвонили активисты-анпиловцы с приглашением принять участие в каком-то мероприятии. И Воронцов сознался. Я ведь совсем не тот, за кого себя выдавал. Я гнида на теле пролетариата. Дворянин. Сын бывшего домовладельца, а никакой не погорелец. В трубке долго молчали. Потом медленно сказали, что прийти он может,

а персональное дело рассмотрят потом на собрании.

И теперь у него пересохло в горле, мысли лениво ворочались, перетекая от извилины к извилине, искали выхода из лабиринта и не могли найти. Потому-то и требовалась порция взбадривающего.

Краузе внимательно посмотрел на соседа и понял его состояние. Он пошел на кухню и достал заветный пузырь.

Ребров оценил настойку:

– Я такую токо на Тихом пробовал.

– Она и есть с Сахалина.

Тихо пришлa Софочка. Ей вручили документ.

– Дословно?

– Прочти и перескажи. Это вот Науму Григорьевичу потом над будет дословно, а мы юридических тонкостей не поймем, - сказал Ребров.

Горохов поднялся и выгнал на свободу осу, случайно попавшую в межоконное пространство.

Софочка дочитaла бумагу.

– Это из дeпapтaмeнтa полиции. В городе проживает в настоящее время четверо Воронцовых. Одна из них женщина - Ида. Муза не проживала. Далее пpocьбa об уточнении анкетных данных... А вот это интереснее...
– Софочка показала скрепленный с основным документом еще один лист. Неофициальное письмо.
– Отправитель Густав Мартен. Eгo дед урoжденный Воронцов Вадим Петрович кончался в сорок третьем году в лагере для переведенных лиц... Это при Петене, скорее всего, - объяснила Софа.
– На юге Франции немцы сохранили французскую администрацию... Муза скончалась в пятьдесят шестом. У Музы и Вадима было два сынa. Один из них, отец Густава, погиб в автомобильной аварии, а вот второй Сергей Воронцов, дядя Густaва, взял его к себе и воспитал. Они не сомневается, что Дмитрий Дмитриевич их родственник. В семье помнили об оставшихся в коммунистической России родных, но не писали им и не поддерживали никаких связей, опасаясь репрессий до стороны властей...

– И правильно делали, - буркнул Краузе и покосился на Воронцова.

Видно было, что тот всецело поглощен Софочкиным пересказом.

– Густав в настоящее время служит в марсельской полиции инспектором криминального отдела.

– Как Наварро?
– удивился Ребров.
– Теперь понятно, почему они так быстро отреагировали на запрос.

– Первый документ пришел по линии коллегии, но я сегодня заскочил в посольство, и там мне дали второе письмо. Оно пришло с виллы Прима. И кстати, в посольстве сказали, что визу на въезд в Россию Сергей Воронцов и Густав Мартен уже получили. Их можно ждать в любую минуту.

– Оперативно, - одобрил Ребров.

– Что вы хотите, иные времена, иные нравы. Если у нас ворье спокойно выезжает, то почему честным людям, да еще родственникам, чинить препоны на въезде?

– А в Прибалтике возвращают дома прежним владельцам...
– задумчиво сообщил Краузе.

Повисла пауза.

– То есть это что же, теперь Воронцов нас всех может

согнать с жилья? раздался в комнате голос Веры Дмитриевны.

Они так увлеклись документами, что не заметили, как в квартире появилась Вера Дмитриевна. Все изумленно посмотрели на бывшую учительницу: ни y кого такой мысли зародиться не могло.

Первым очнулся Воронцов:

– Да как ты смеешь?!

– Дверь была открыта.

– Как ты смеешь так думать обо мне?

– Я такого за свою жизнь навидалась, никому не елаю. Дом-то стоит денег, и не малых. Недаром за него все вцепились, как клещи. А деньги, они портят человека. Особенно большие. Правду говорю, господин Губерман? И вы мне, пожалуйста, не тыкайте не на базаре с черномазой разговариваете. Я все-таки бывший завуч и заслуженный учитель РСФСР... Вот возьмет Воронцов и коммунякам дом под сборища отдаст, а нас на улицу. И ни Ванина, ни Банина. Сплошная ночлежка, - закончила она.

– Ах ты стервь гугнявая...

Ребров успел перехватить Воронцова поперек поясницы, иначе бы тот по-бабьи вцепился ей в волосы и тогда прощай шиньон.

– Граждане, граждане! Соседи!
– взывал к порядку Краузе.

Губерман забился в угол. Как все это было похоже на склочные бракоразводные процессы, когда мужья бросались на жен, жены - на мужей, а родственники делились на два непримиримых лагеря. Ему стало стыдно.

– Смирна!
– заорал Ребров, и воробьи, купающиеся в дворовой пыли, брызнули в сторону.

Невероятно, но все вдруг вытянулись по струнке.

Даже Вера Дмитриевна и та выпятила свои две дыни как могла.

– Вы с ума посходили? Соседи же. Жизнь вместе прожили. Это меня можете не знать, сколько лет здесь не жил. Но Дым Дымыча-то все знают. Ну ходит он на эти идиотские собрания, орет на площадях про загубленную Россию. Но какой же Воронцов домовладелец? И у нас же тут не Прибалтика, никому ничего не возвращают. Да и у них там гонят из домов не прибалтов, а русских, а если и своих, так предоставляют равноценную площадь. Успокойся, Дымыч, налейте ему еще, что ли, Семен Семеныч...

Краузе проворно вскочил со стула и налил соседу настойки.

– Да я не хотела обидеть, я по опыту...
– оправдывалась заслуженная учительница.

Нехороший у вас опыт. Вера Дмитриевна, - cкaзал Краузе.

Дым Дымыч пил, и по щекам его текли соленые дотоки, смешиваясь со сладким напитком.

Софочка сидела ни жива ни мертва.

Зазвонил телефон. Краузе взял трубку, но ничего не понял. Говорили по-французски. Он передал трубку Софочке, и та, коротко представившись и спросив что-то, дальше только слушала.

– Прилетают завтра утренним рейсом, - растерянно сообщила она и улыбнулась.

У классика такая сцена закончилась бы словами:

"Народ безмолвствует". Повисла такая тишина, что всем стало слышно очередную осу в межрамье, но в этот раз Горохову было не до спасения насекомого.

– Что же нам теперь делать?
– спросил он.

– Встречать, - весело откликнулся Ребров.
– Я, как начальник штаба, беру это на себя. Наум Григорьевич, нам понадобится транспорт.

Нюма вылез из угла.