Осколок империи
Шрифт:
Мда, допросы. Случалось, что стоило ему лишь посмотреть на какого-то р-революционера, так тот краснел, белел, дергался. А как только звучали первые слова, сказанные от души, то немалая часть допрашиваемых марала штаны или сразу хлопалась в обморок. Но первое, что они видели, выплывая из беспамятства, было лицо Павла Игнатьевича, озаренное холодной, бесстрастной ненавистью. Странное сочетание слов, но именно так оно и было. Тогда я не понимал этого, но вот сейчас, сам оказавшись на его месте... Возможно и такое, надо лишь побывать НА грани и ЗА ней, а потом вернуться. И принять эту новую часть себя. Принять без ужаса, без восторга. Просто принять.
И
– Ты всегда гордился своим лицом, любил девушек. Сейчас ты обольщаешь их по всем правилам. Ну а раньше... Раньше ты, понимая, что никто из действительно красивых дам из света и даже полусвета к тебе не подойдет, злобился и бесился. А революция, как я понимаю, дала возможность. И ты начал принуждать красивых, холеных, элегантных женщин силой. Физической и силой принадлежности к ВЧК. А кто не ложился у ног, тех брал грубо, против воли, растаптывая их личность. Как попытался сделать с моей сестрой, моей матерью... И теперь будет справедливо, если я заберу это у тебя. Лицо растворится под действием кислоты, яйца я просто отрежу. Но не бойся, ты проживешь достаточно долго, чтобы насладиться и своим видом в зеркале, и состоянием презренного евнуха. От болевого шока не умрешь, есть у меня несколько ампул с морфием, да и шприц присутствует.
Флакон с кислотой и так был у чекиста перед глазами. Что же до обещания отрезать яйца... Тоже ничего сложного. Разрезать портки, обнажив все его 'хозяйство', после чего взять в руку найденные в этом же доме ножницы и пару раз ими щелкнуть в непосредственной близости от, так скахзать, мишени. На психику замечательно подействовало. Осталось лишь завершить процесс ломки:
– Так что, чекист, будешь продолжить корчить из себя героя мировой революции или последуешь примеру ныне дохлого дружка и начнешь выкупать хоть часть из тех мук, которые я тебе задолжал?
Сначала повисло угрюмое молчание, но после того, как я решил усовершенствовать предложенные кары и поднес флакон с кислотой к предмету мужской гордости и ме-едленно так стал его наклонять, 'Остапа понесло', как писалось в одной недавно вышедшей книге.
Клиент не желал растворения гениталий в кислотной ванне, поэтому замолотил языком. Пусть пока по большей части и беспредметно. А мне нужна была осмысленность.
Зоны интересов? Для начала, конечно, все сведения о братьях Мелинсонах. Привычки, особенности мышления, привычный распорядок дня, адреса любовниц, если они есть и все в этом роде. Я понимал, что немалая часть сказанного будет дублем уже известного мне, но это нормально. Все равно найдется и то, что еще ни разу не прозвучало. То, о чем я и догадываться не мог.
Затем - знания самого Лабирского, полученные им за время долгой и плодотворной работы в ВЧК-ОГПУ. Не все знания, само собой разумеется, а лишь те, которые представляют интерес для меня лично. Компромат на коллег, узнанные и все еще актуальные тайны, персональные информаторы, остающиеся неизвестными остальным.
И последний аспект, приземленный, но от него никуда не деться. Если кто скажет, что в СССР материальные ценности не играют никакой роли - он либо обычный глупец или же фанатик. Кстати, последнее еще хуже, нежели первый вариант. Деньги в СССР играли не менее важную роль, чем в других, не охваченных большевистской заразой, странах. Только пользоваться 'золотым ключиком' стоило с осторожностью и выборочно. К тому же дензнаки
Денежные захоронки Лабирский сдал легко и непринужденно. Всего их было две: малая у него на квартире, куда я соваться даже не собирался, и основная за ее пределами. Понимал, морда, что в случае чего не будет у него возможности покопаться в закромах своей квартиры или вообще в тех местах, где его присутствие могут предсказать. Поэтому и поступил весьма разумно, простейшим образом зарыв своеобразный клад в пригороде Москвы. Деньги, золото, оружие с парой комплектов документов. Все по-взрослому, понимал, что жизнь штука переменчивая.
Собственных и неизвестных прочим информаторов у чекиста почти не было. Так, мелочь обычная, для меня интереса почти не представляющая. Хотя за неимением гербовой пишут и на клозетной! Начальник германского генштаба фон Мольтке так и вовсе говорил, что: 'Отбросов нет - есть лишь резервы'. И с таким авторитетным мнением сложно было не согласиться.
А вот про своих дружков Мелинсонов мой пленник выдавал информацию с трудом. Пришлось малость стимулировать его то кислотой, то острым ножиком. Так, чтобы не юлил, когда не надо, да и вообще бросил это гиблое для себя дело.
Привычки, адреса, особенности характера и мышления, круг друзей и знакомых. Я записывал все могущие пригодиться сведения. Сейчас просто записывал, подробный анализ начнется потом, в куда более приличной обстановке, чем этот ставший пыточным застенком подвал.
Компромат на коллег-чекистов. Тут я чуть было не оказался в полном пролете. Хотя рассчитывал на многое, но прозвучало одно очень даже знакомое имя. Руцис! Оказалось, что этот мой знакомец гнусно прославился в чекистской среде тем, что давно и жадно собирал компромат на всех и каждого, не брезгуя ничем. Потому и трогать его откровенно опасались - никто не знал, что именно хранится в закромах у старого упыря. Затронешь его интересы... А потом вдруг р-раз, да и появится папочка, лично тебе, твоим скрытым от посторонних глаз грешкам посвященная. И не просто слова, а с доказательствами!
Ай да Руцис, ай да сучий сын! Я искренне порадовался по поводу ушлости и изворотливости знакомца, а еще больше по поводу того, что весь этот компромат вполне может стать моим. Впрочем почему это вдруг 'может'? Он ДОЛЖЕН стать моим и это не обсуждается! Все равно Руцис лишний на этой земле уже как минимум полтора десятка лет, а то и больше.
Размечтавшись, я чуть было не совершил ошибку. Какую? Утратил сосредоточенность и очередное откровение Лабирского чуть было не пролетело мимо моих ушей. А откровение, представляющее собой одну из случайно узнанных им тайн, касалось весьма небезразличной мне темы. Темы, связанной с белой эмиграцией в Европе.
– А вот с этого момента еще раз и поподробнее!
– приказал я чекисту, тут же уточнив.
– Как я понимаю, ты из-за своего пристрастия к красивым женщинам случайно завел разговор о красавице и известной певице Надежде Плевицкой, а оказалось, что она...
– Она работает на нас, на ОГПУ, - не то простонал, не то прошелестел чекист.
– Вербанули на желании еще большей славы. Тесно ей в эмигрантской среде, нету того размаха, к которому привыкла здесь. Обещали почетное возвращение, славу, сравнимую с Шаляпиным, деньги, поклонников.