Осколки
Шрифт:
— Все в порядке, Сьюзен.
— Смерть повсюду, — пробормотала она. Я кивнул.
Пауза затянулась. Девушка сонно спросила:
— Не мог бы ты…
Она достаточно легко забралась под одеяло и сняла свои трусики, аккуратно сложила их и положила нам за головы. Я вздрогнул. Мои руки замерзли, но она провела ими между своих ног; она ахнула, когда я погладил внутреннюю поверхность ее бедра. Мы с Линдой занимались тем же всего несколько часов назад, как раз перед последней ссорой, и ее взгляд был устремлен в потолок. Мои колени подогнулись, и я боролся с сухими приступами рвоты — меж двух огней, разгневанный и полный неизлитой похоти, которая вот-вот
Бывают моменты, когда слишком много думаешь о себе и осознаешь-таки, что все же глубоко внутри ты жив; мое естество напрягалось, но этого было недостаточно. Волна алкогольного дурмана хлынула в череп, вымывая из глубочайших каверн сознания каких-то кусачих тварей. Сьюзен расстегнула мои штаны и протянула руку, обхватив мои яйца и поглаживая мой полутвердый член. В ее движениях была заметна участливая, любящая грация. Возможно, именно это меня и остановило — намек на любовь. Я посмотрел на огонь, а потом на море. Она наполовину расстегнула блузку, обнажив свои груди, ожидая, когда я припаду к соскам губами. Я так и сделал — скорее как младенец, нежели как любовник. Смотря прямо на меня, она еще раз провела пальцами по моим причиндалам, побуждая меня приняться за свою часть работы. Я сглотнул слюну. Тогда она застегнула блузку, взяла мою ладонь в свою, поцеловала мои пальцы, затем — губы.
— Нет? — спросила она — не рассерженно, лишь озадаченно.
— Нет, — сказал я. Тоже — почти что в вопрошающем тоне.
Она была достаточно любезна, чтобы указать мне путь к отступлению, уткнувшись носом мне в шею.
— Неприступный стоик… Недавно твои лучшие чувства были растоптаны, и вот теперь ты в той тяжелой фазе, когда все бабы — стервы, а траур должен длиться еще по крайней мере сорок восемь часов…
— Нет.
Она зевнула и прижалась ближе, запустив руку мне под рубашку, поглаживая грудь.
— Не так уж много времени прошло, да? Да. Обниматься — это весело, но на что-то большее уйдет ужасно много энергии, которой у нас сейчас просто нет. Не беспокойся. Не хочешь покурить травки?
— Не хочу, — отказался я, не вполне понимая, что со мной не так.
— Это могло бы помочь…
— Это сделало бы все только хуже. Хочешь — верь, хочешь — нет.
Губы Сьюзен снова зашевелились, но она ничего не сказала. Приподняв брови, она оглядела горизонт в поисках солнца. До рассвета оставалось где-то полчаса, черный фронт востока слегка посветлел, приобретя нежнейший оттенок голубого.
Сьюзен пошевелилась в моих объятиях; ветерок коснулся моих ушей, и я съежился под одеялом, прижимая ее к себе, как щит.
— Не хотел бы ты прийти ко мне домой завтра вечером? — спросила она.
Я чуть было не сказал «нет». Я не был готов знакомиться с людьми и притворяться, что улыбаюсь и слушаю незнакомцев. Маяк взирал на нас сверху вниз, волны шумели будто бы в такт биению моего сердца. Раз-два, раз-два, раз-два. Сьюзен пошарила где-то за своими трусиками и вытащила мою ручку, записав адрес на обложке моего блокнота — Дюн-роуд, Саутгемптон. Я, как и многие бедные детишки в округе, часто ездил в детстве поглазеть на тамошние дома — которыми мы никогда не владели и в которые нас даже не пригласили бы.
— Ты там живешь? — спросил я.
— Ага. Сегодня мой день рождения; теперь мне официально девятнадцать.
— С днем рождения, — на автомате откликнулся я, чувствуя себя немного глупо.
— Спасибо.
Она наградила меня смущенной улыбкой, и я притянул девушку поближе к себе. Мне было трудно держать глаза открытыми.
Глава 2
Когда я проснулся, ее уже не было, а в голове моей бил тяжелый набат. На какое-то чудесное, всепоглощающее мгновение события ночи показались мне всего лишь особенно приятным сном. Бывают моменты, когда удается выбраться за пределы собственной шкуры, прежде чем тебя снова загоняют внутрь. Моей довольно-таки острой памяти потребовалось несколько секунд, чтобы воссоздать детали, вычерчивая их одну за другой.
Неумолимо кричали чайки, в то время как пожилая пара зевак осматривала пляж, замечая перламутровые раковины и указывая на странные скальные образования, набирая полные пригоршни детенышей песчаных крабов.
Я собрал вещи и направился к своей машине, страшась двухчасовой поездки домой. Реальность накатила тяжелой волной. Я уселся, прислонившись щекой к рулевому колесу, и живот мой сделал сальто назад. Я посмотрел на адрес, нацарапанный на моем блокноте, размышляя, стоит ли мне идти на вечеринку к Сьюзен.
Голова болела сильно, а вот ярость поулеглась. Обратная дорога прошла без каких-либо приключений. Когда я вернулся домой, я мало о чем думал, кроме того, как приму горячий душ и продолжу работу над книгой. История складывалась быстрее, чем все, что я писал раньше, и хотелось не терять запал как можно дольше. Да и какой-никакой повод сменить пластинку разбитого сердца.
Улисс и Ахиллес бросили на меня укоризненные взгляды, когда я открыл дверь, но не стали задерживаться в доме, чтобы поукорять меня еще немного, а почти сразу свалили на задний двор. Я накормил собак остатками мясного рулета, который моя мать так никому и не скормила силком, и перехватил пару кусочков холодной пиццы, от которой пахло хуже, чем от льва, пристреленного Хемингуэем. Мой автоответчик мигнул четыре раза подряд, и с некоторым трепетом я нажал кнопку прослушивания сообщений. Мы с моим автоответчиком ладим примерно так же, как большинство людей — со звонками в дверь в три часа ночи.
Первое сообщение было от Харрисона, напоминавшего мне о встрече с ним за завтраком сегодня утром. Было уже четверть первого. Второе, третье и четвертое — сплошь тишина да сухие щелчки повешенной кем-то трубки.
Когда я плюхнулся на диван, собаки бросились демонстрировать мне преданность. Серо-белая морда Ахиллеса еще больше смахивала на волчью из-за мясного рулета, что свисал кусочками с его усов. Гладкий черный мех и щенячьи лапы лабрадора Улисса делали его похожим скорее на дрессированного тюленя, нежели на охотничью собаку. Не хватало лишь морды бассет-хаунда Гомера, тыкавшейся мне в шею. Я сильно скучал по бедняге — но не по его болезненному артритному скулежу и жутким, затянутым катарактой глазам слепца. Под самый конец жизни пес явно стал путать меня с братом — когда я постарел и стал больше походить на Д. Б., Гомер стал держаться со мной холоднее. Д. Б. для соседских собак был сущим проклятьем, и Гомер был единственным, кто пережил его проказы. Несколько вправленных ребер, три частично ампутированные лапы, удаленные почка и большая часть ушей — вот чего ему это стоило на столе у ветеринара.