Осколки

Бобров Глеб Леонидович

Блокпост

Ты чуешь, командир, как пахнет лето? Полынной горечью земли согретой, травою пряною с некошеного луга и кровью нами залитого юга. Настоем ягод в шелковичной кроне, прокисшей медью стреляных патронов, солярой горькою из приданого танка и смертью от неубранных останков.

Рассвет над Костромой

А где-то там, над Костромой, тишайший выдался рассвет, сопит в подушку мальчик мой, ему сегодня девять лет. И в кухне капает вода из крана — словно метроном ведет отсчет с тех пор, когда надолго я покинул дом… Еще

будильник не звенит, но стрелки близятся к восьми, а здесь давно аул не спит — идет зачистка, черт возьми! И если где-то полыхнет — пойдет пожива для ствола… Нам Бог за это явит счет, а им свой выставит Аллах. И справедливей и точней, чем человечий вялый счет. Ну, а пока — война в Чечне. Война идет… Идет… Идет… Но греет душу: дома мир — и в нем проснется Кострома… А нам с тобою, командир, как видишь, выпала война.

Ведено

В ущелье вызревают облака и в горы заползают, отдуваясь, и на тропинках горных оступаясь, о скалы в клочья рвут свои бока. Но — молча. Как в веках заведено. Как заповедано — без охов, ахов. Взлохмаченною горскою папахой их надвигает ночь на Ведено. И Ведено вздыхает тяжело: опять пойдет пальба за блокпостами. Джихад дурными взвоет голосами разбойничью молитву за селом: Аллах акбар! А на стволах — нагар, а к облакам — дымы пороховые… Век двадцать первый. Южный край России. Война… Ну, с Богом… И — Аллах акбар…

Прости, сержант

Я был тобой к земле прижат, Когда рвануло. Я пережил тебя, сержант Сергей из Тулы. И лег косой свинцовый крой Тебе на спину. Как горяча чужая кровь… Но сердце стынет — От неосознанной вины, От этой смерти, От не щадившей нас войны. Под Улус-Кертом Все так же вороны кружат, Лихие птицы… Я пережил тебя, сержант. Живу в столице. Давно я счастливо женат, И сын — Серега… Я пережил тебя, сержант, Уже — намного… И хоть ни в чем не виноват И не пристыжен, Но ты прости меня, сержант… Ведь я — то — выжил…

Прикрою

Все случится сегодня. И будет, наверное, просто… А пока я курю — хоть минута, но все же моя, — снегопад мне постелит последнюю свежую простынь, и придется сказать: ну, спасибо — за смену белья… Пусть постель — не из лучших, Но я и не жажду комфорта. Я к нему не привык, А теперь и совсем не судьба… Мне комфорта сейчас бы такого, солдатского сорта: поудачней позицию — Будет точнее стрельба… Как красив снегопад… Заметает тропу под скалою… Жаль, что я не художник — обычный российский солдат. Написал бы картину… Но надо готовиться к бою. Ну, прощайте, друзья, И давай, выручай, автомат…

Привязанность

Вот и выпала привязанность… А привязан я к броне: хоть и дышишь вволю газами, все же держишься на ней в час, когда, срываясь в вой, бэтээр, как пес чумной, прется горною дорогой к блокпосту в селе Шатой. Весь в пыли, покрытый сажею — не беда… Зато уж не полыхнешь в отсеке заживо, как бывает на войне, в час, когда, срываясь в вой, бэтээр, как пес чумной, прется горною дорогой к блокпосту в селе Шатой. В худшем случае так сразу же сковырнет меня с брони тот, кто, как и я, привязанный, но — с противной стороны, в час, когда, срываясь в вой, бэтээр, как пес чумной, прется горною дорогой к блокпосту в селе

Шатой…

Дойдите, парни

Когда пылавшая броня остынет, скорчившись калекой, живые вытащат меня пригоршней пепла из отсека. Да, мне бы выжить… Хоть назло бородачу с гранатометом. Но в этот раз не повезло. Война… Случается, чего там… Да, и еще: из-под Шали, не будь я пеплом — просто телом, со мной бы парни не ушли, все полегли б, такое дело. А так — горами налегке, пригоршня пепла — груз не тяжек, не помешает на тропе поставить сколько-то растяжек, способных «духов» задержать — пускай повозятся-ка с ними. …Ну, парни, в бога-душу-мать, дойдите же хоть вы — живыми!

Обоим повезло

Боль уходила сквозь бинты, а ей на смену шел покой. И он сказал: братишка, ты какой-то нынче не такой. Ты как-то странно молчалив, а ведь язык — как помело… Ты жив и я, как видишь, жив, нам, брат, обоим повезло… Когда грузили в вертолёт, он прошептал, что давит жгут, но рана — мелочь, зарастёт… А врач сказал: не довезут.

Все — не так…

Пуля — дура, штык — простак… Все не так здесь, все не так. На неправильной войне все неправильней вдвойне. Нет — неправильней стократ… Даже русский автомат — распрославленный «калаш» — так и тот уже не наш, раз огонь ведет по мне на неправильной войне. Даже враг — и тот не тот… Может, он сейчас идет рядом с кем-нибудь из вас, а в ночи взорвет фугас. Впрочем, разве ж только враг? Я — неправильный! Очаг общий наш мы рушим с ним, вроде как назло самим. Хоть по горло, по края настрелялись он и я, хоть у каждого теперь счет несчитанных потерь. Пуля — дура, штык — простак… Все не так здесь, все не так. Кровь не смыть ему и мне на неправильной войне.

Пехота

А я пивал из грязных луж, болотных бочагов и речек в половодье. Держась за гуж, терпел, когда не дюж, и не марал солдатское исподне, когда стреляли с гор, когда — в упор, когда разрывы — гуще, чем нарывы на обмороженных в разгар декабрьских стуж ногах… Давай, метель — завьюжь, дождина — шпарь, и жарь сильней, светило… А нам ничто иное не светило: пехота, братцы, и сейчас — пехота. Ее удел — в крови, поту, блевоте, скотинке серой, выблядку войны… Что морщитесь? А, вона как — нежны… Ну, ясен пень: мы нахрен не нужны, мы только вам — должны, должны, должны… В жару и холод — топать, топать, топать, втирая в лбы пороховую копоть, в бою неловко дыры в теле штопать, зарыться в землю, прорасти в окопы — и гибнуть, прикрывая ваши жопы. …А так вам нету дела до пехоты.

Ромашка

Ромашка на бруствере… Глупо… Здесь лучшие саженцы — пули. Небес бронированный купол хранит пулеметные ульи. Ромашка на бруствере… Странно… Здесь место осколкам горячим. Смотрите, как бруствер изранен, ромашку уж точно не спрячет. Ромашка на бруствере… Чудо, растущее прямо в закат… Себя ощущая иудой, срывает ромашку солдат. И слышит ромашка — шепнул ей солдат, не скрывая вины: нельзя вас, ромашек, под пули… Хватает и нас для войны…