Осиная фабрика
Шрифт:
– Пес.
– Гав! Неужто?
– Честное слово. А ты? – спросил я, прилежно воспроизводя один из наших старых номеров.
– Рак! – взвизгнул он.
– Доброкачественный или злокачественный? – поинтересовался я устало.
– Злокачественный! – гаркнул он. – Я тут как раз вшей подхватил, рачков этих кусачих. Крабовидная туманность!
Я отдернул трубку от уха и все равно слышал его гогот.
– Эрик, послушай… – начал я.
– Как живете? Как животик? Как живо-тик-так? На здоровье не жалуетесь? И вообще? Как оно? С писком и с визгом? Типа, где твоя башка в данный момент времени, а? Ой, Фрэнк, а ты знаешь, почему «вольво» свистят?
– Эрик…
– В кровать, уснуть; и подрочить, быть может. Вот в чем трудность! [7] Хо-хо-хо!
7
Ср.: «Умереть; уснуть. – Уснуть! // И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность; // Какие сны приснятся в смертном сне…» (Шекспир У. Гамлет. Акт III, сц. 1. Пер. М. Лозинского.)
– Слушай, Эрик, – вклинился я и, удостоверившись, что отца поблизости нет, выдал: – Заткнулся бы ты, а?
– Чего-чего? – тихо проговорил Эрик с обидой в голосе.
– Собака, –прошипел я. – Я видел сегодня эту собаку. Возле нового дома. Я там был. И все видел.
– Какая еще собака? – с недоумением переспросил Эрик. Я услышал его тяжелый вздох, и в трубке что-то звякнуло.
– Эрик, хватит со мной в прятки играть! Я все видел. Я хочу, чтобы ты прекратил, ясно? Хватит собак! Слышишь? Ты меня понял? Ну?!
– Что «ну»? Каких таких собак?
– Ты меня слышал. Ты уже слишком близко. Хватит собак. Оставь их в покое. И детей тоже. Чтобы больше никаких червяков. Забудь ты о них. А если хочешь нас повидать – заходи, мы будем рады. Но никаких червей, никаких горящих собак. Учти, Эрик, я серьезно. Можешь поверить.
– Чему поверить? Ты это вообще о чем? – заголосил он жалобно.
– Ты все слышал, – ответил я и повесил трубку.
Но остался стоять у телефона, поглядывая на верхнюю площадку. Через несколько секунд снова раздался звонок. Я поднял трубку, услышал пиканье и бросил ее на рычаг. Постоял еще несколько минут, но все было тихо.
Я стал спускаться в гостиную, и тут из кабинета вышел отец, протирая руки тряпкой и глядя на меня широко раскрытыми глазами. В коридоре повеяло странным запахом.
– Кто это был?
– Да просто Джейми, – ответил я. – Покривляться, видите ли, решил.
– Ну-ну, – с явным облегчением произнес отец и снова исчез в кабинете.
В дальнейшем из кабинета не доносилось ни звука – кроме отрыжки от карри. Вечером, когда жара спала, я обошел остров по периметру, всего один раз. С моря наползали облака, словно затягивая небо шторами и силком сгоняя все дневное тепло на остров. Где-то за холмами пророкотал гром, но молний не было. Спал я тревожно, всю ночь крутился в кровати, обливаясь потом, пока над песками не вспыхнули багровые прожилки рассвета, как налитый кровью глаз.
11
Блудный сын
Очнувшись после очередного раунда беспокойного сна, я обнаружил, что ватное одеяло свалилось на пол. И все равно я был весь в поту. Я встал, принял душ, тщательно побрился и поднялся на чердак, пока крыша не слишком раскалилась от солнца.
На чердаке было очень душно. Я распахнул слуховые окна, высунул голову и тщательно осмотрел в бинокль сушу
За это время я снова успел вспотеть, но вторично лезть в душ поленился. Папа уже встал, и, пока он готовил завтрак, я посмотрел по телевизору что-то из утренних субботних программ. За завтраком не было сказано ни слова. Потом я обошел остров по всему периметру, на всякий случай захватив из Бункера мешок с черепами и тушками.
Обход продолжался дольше, чем обычно, поскольку я то и дело взбирался на верхушку ближайшей дюны и осматривал прилегающую территорию. Но так ничего и не высмотрел. Головы на Жертвенных Столбах были в довольно приличном состоянии. Заменить понадобилось разве что пару мышиных черепов – вот, собственно, и все. Остальные головы и вымпела были в целости и сохранности. На склоне дюны, обращенном к городу, я обнаружил мертвую чайку – клювом к центру острова. Голову я взял, остальное закопал под столбом; она уже начинала подванивать, так что я засунул ее в полиэтиленовый пакетик и положил в мешок, к черепам и тушкам.
Я услышал, а потом и увидел, как вспорхнули и закружились птицы, значит, кто-то шел по тропинке; но я знал, что это всего лишь миссис Клэмп. Я взобрался на дюну и увидел, как она подъезжает к мосту на своем древнем велосипеде с корзиной. Когда она скрылась из виду, я еще раз оглядел пастбища и дюны за ними, но там были одни лишь овцы и чайки. Над свалкой поднимался дым, и, если напрячь слух, можно было расслышать мерное урчание старого дизеля на железной дороге. Небо оставалось затянутым, но не так плотно, а ветер – вялым и нерешительным. На море у горизонта виднелись золотые полосы, там, где под просветами в облаках поблескивала вода, – но это далеко, совсем далеко.
Я завершил обход Жертвенных Столбов, потом провел полчаса у старой лебедки, упражняясь в стрельбе. Я выставил пивные банки в ряд на ржавом кожухе барабана, отошел на тридцать метров и по очереди снял их из рогатки, причем на шесть банок у меня ушло всего девять шариков. Отыскав все шарики, кроме одного, я снова выставил банки и стал бить по ним камешками; на этот раз потребовалось четырнадцать бросков. Напоследок я несколько раз метнул нож в дерево у старой овчарни и с удовлетворением отметил, что довольно точно прикидываю, сколько раз нож перевернется в полете, прежде чем вонзиться – с глухим стуком и под прямым углом – в изрезанную вдоль и поперек кору.
Дома я помылся, переодел рубашку и спустился на кухню. Миссис Клэмп как раз подавала первое блюдо – бульон, почему-то обжигающе горячий. Я уселся и стал помахивать над своей тарелкой куском мягкого пахучего белого хлеба, тогда как миссис Клэмп уже шумно хлебала из своей, а папа крошил в свою хлеб с отрубями (только что не со стружкой).
– Ну а вы как поживаете, миссис Клэмп? – любезно поинтересовался я.
– Кто, я? Я-то хорошо, – отозвалась миссис Клэмп и сосредоточенно задвигала бровями, словно пытаясь поймать спущенную петлю на вязании. Предельно насупившись и обращаясь теперь к зависшей под самым ее подбородком капающей ложке, она подтвердила: – Да, лично я – хорошо.