Осенний мост
Шрифт:
Гэндзи рассмеялся и протянул гейше свою чашечку.
Боюсь, в состязании между стремлением пить и стремлением петь пение всегда остается в проигрыше.
Он едва коснулся чашечки губами и опустил ее. Его манеры были манерами пьяного, и с этим не вязались лишь глаза, ясные и внимательные.
Волосы Гэндзи, тщательно уложенные в сложную прическу, подобающую столь высокородному господину, находились сейчас в легком беспорядке, и выбившаяся из прически прядь падала на лоб. Это не только усиливало впечатление, что молодой господин захмелел, но и создавало некоторый намек на женственность, каковой поддерживало еще и кимоно Гэндзи. Оно было слишком ярким и затейливо вышитым
Майонака-но Хэйко — «Полуночное равновесие» — сидела на противоположной стороне комнаты и играла на сямисене. Она была самой знаменитой гейшей нынешнего сезона. За последние недели Гэндзи слыхал о ней отовсюду. Но не очень верил тому, что слышал. Подобные слухи ходят каждый сезон. Прошлогодняя несравненная красавица в следующем году с неизбежностью уступала место новой, как год сменяется новым годом. В конце концов Гэндзи все же пригласил Хэйко к себе во дворец, даже не столько из интереса, сколько ради того, чтобы поддержать свою репутацию самого поверхностного и несерьезного знатного господина во всем Эдо, столице сегунов. И вот она очутилась здесь, и, к изумлению Гэндзи, превзошла даже самые пылкие описания, какие только доходили до него.
Всякая истинная красота переступает пределы обычной физической привлекательности. Однако же, каждое движение Хэйко было настолько изысканным и совершенным, что Гэндзи не мог с точностью сказать, видит он это, или ему это грезится. Движения ее изящных пальчиков, наклон головы, слегка разомкнутые губы, когда она вздыхала с вежливым удивлением, заслышав чье-то якобы чрезвычайно остроумное замечание, ее улыбка, зарождающаяся не на губах, а в глазах, как всякое истинное чувство.
В ней невозможно было отыскать ни одного изъяна. Глаза у нее были безукоризненной формы, миндалевидные и продолговатые, кожа чиста, словно только что выпавший снег в свете полной зимней луны, едва различимые изгибы тела под кимоно идеально дополнялись ниспадающими складками шелка, тонкие запятья наводили на мысль о волнующей хрупкости.
Гэндзи никогда не видел столь прекрасной женщины. Даже в воображении.
Гейша, сидевшая рядом с ним, вздохнула.
О, эта Хэйко! Когда она рядом, у прочих уже не остается никакой возможности привлечь внимание мужчин. Как жестока жизнь!
О ком вы говорите? — возразил Гэндзи. — Как я могу видеть кого-либо еще, когда рядом со мной вы?
Его любезность выглядела бы более естественно, если бы он назвал гейшу по имени, но, по правде говоря, он больше не мог его вспомнить.
Ах, господин Гэндзи, вы так добры! Но я знаю, когда следует признать поражение.
Гейша улыбнулась, поклонилась и отошла к Хэйко. Они обменялись несколькими словами. Хэйко передала свой сямисен другой гейше и подошла к Гэндзи. Когда она шла через комнату, глаза всех мужчин неотрывно следили за нею. Даже Сэйки, его мрачный управляющий двором, и Кудо, глава его телохранителей, не устояли. Если бы среди самураев оказался предатель, как подозревал его дедушка, сейчас был бы идеальный момент для покушения на Гэндзи.
Я вовсе не хотел мешать вашему представлению, — сказал Гэндзи.
Хэйко поклонилась и села рядом с ним. Тихий шорох ее шелкового кимоно напомнил Гэндзи шум волн, неспешно набегающих на далекий берег.
Вы вовсе не помешали мне, мой господин, — отозвалась Хэйко.
Гэндзи впервые услышал, как она говорит. Ему потребовалось все его немалое самообладание, чтобы не задохнуться от потрясения. Ее голос звучал, словно колокольчики, — нет, не в прямом смысле слова, но его отзвук тоже, казалось, продолжал звучать даже тогда, когда на самом деле он уже стихал. Теперь, когда Хэйко очутилась рядом, Гэндзи заметил под ее макияжем намек на веснушки. Хэйко с легкостью могла бы их скрыть, но не стала этого делать. Этот небольшой недостаток заставил Гэндзи подумать о неизбежном несовершенстве самой жизни, ее недолговечности и непредсказуемости, и придал красоте Хэйко безупречный оттенок печали. Действительно ли она настолько очаровательна, или его стремление притвориться пьяным завело его далее, чем он намеревался?
Я перебил вас, — сказал Гэндзи. — Вы больше не играете на сямисене.
Это так, — согласилась Хэйко. — Но я по-прежнему продолжаю представление.
Вы? Но где же ваш инструмент?
Хэйко развела пустыми руками, как будто в них что-то было. Ее улыбка была настолько легкой, что еще чуть-чуть, и ее не стало бы вовсе. Она посмотрела Гэндзи в глаза и не отводила взгляда, пока он не сморгнул, равно удивленный и ее словами, и ее взглядом.
И какова же суть вашего представления?
Я изображаю гейшу, которая изображает, будто она куда сильнее заинтересована своим гостем, чем это есть на самом деле, — отозвалась Хэйко. Ее улыбка сделалась чуть более явной.
Что ж, это очень честно с вашей стороны. Ни одна известная мне гейша никогда бы не решилась на такое признание. Разве это не нарушает правила вашего искусства — признание хотя бы в самой возможности неискренности?
Лишь нарушив правила, я смогу приблизиться к своей цели, господин Гэндзи.
И какова же ваша цель?
Хэйко подняла руку, чтобы скрыть улыбку за рукавом, но ее глаза улыюнулись Гэндзи.
Она сказала:
Если я назову вам ее, мой господин, для вас не останется загадок, кроме моего тела. А долго ли ему удастся удерживать ваш интерес, каким бы соблазнительным и искусным оно бы ни было?
Гэндзи рассмеялся.
Я слыхал, что вы прекрасны. Но никто не предупредил меня, что вы умны.
В женщине красота без ума — это все равно, что в мужчине сила без храбрости.
Или в самурае — знатность без воинской дисциплины, — сказал Гэндзи, словно осуждая сам себя.
Как это забавно — если, конечно, предположить, что такое вообще возможно, — заметила Хэйко. — Я изображаю гейшу, которая изображает, будто она куда сильнее заинтересована своим гостем, чем это есть на самом деле, а вы изображаете знатного господина без воинской дисциплины.
Если вы изображаете, будто вы изображаете, не значит ли это, что на самом деле гость вызывает у вас интерес?
Конечно же, мой господин. Как же вы можете не интересовать меня? Я так много о вас слыхала! И вы так не похожи на остальных знатных господ!
Не так уж я и отличаюсь от них, — возразил Гэндзи. — Многие растратили свои силы и свои сокровища на женщин, поэзию и сакэ.
Ах, но насколько мне известно, никто, кроме вас, не изображал, будто он это делает, — возразила Хэйко.