Осенний мост

Мацуока Такаси

Киёри в молодости не слишком интересовался учебой, а эта сутра была особенно длинной и сложной. Но один образ оттуда навсегда запал ему в память, настолько он был изящным, и вместе с тем непостижимым.

В сутре говорится, что Сеть Индры состоит из бесчисленного множества зеркал, в каждом из которых отражаются все прочие зеркала и вместе с тем — завершенная природа реальности, каковая бесконечна в протяженности, бесконечна по времени, и бесконечно изменчива.

Судзукэ одобрительно захлопала в ладоши.

Замечательно, князь Киёри! Значит, вы все-таки

не всегда спали с открытыми глазами, когда преподобный монах Койкё изрекал свои наставления.

Нет, не всегда.

Койкё, этот старый зануда. Киёри много лет даже не вспоминал о нем.

Тогда скажите мне еще о Конфуции, и вы впервые в жизни правильно ответите на три ученых вопроса подряд. Какое это будет достижение!

Да уж, воистину. Киёри был весьма искусен в фехтовании на мечах и на посохах, а также в рукопашном бое, но никогда не достигал высот в каллиграфии, запоминании и написании стихов. Высот? По правде говоря, его успехи всегда были прискорбно ничтожны. Думай же! Что за великое наставление Конфуция? Киёри понимал всю глупость своих стараний. Он сидит и тужится, пытаясь произвести впечатление на женщину, которой на самом деле не существует. Нет, лучше смотреть на это как на вопрос самодисциплины. Он — самурай. Он должен уметь оттачивать свой разум до бритвенной остроты и прорубаться сквозь любое замешательство.

Великое наставление Конфуция. Что она может иметь в виду?

Почитай старших?

Храни обычаи предков?

Будь послушным сыном своему отцу и примерным отцом своему сыну?

Подражай достойным людям и избегай общества людей пустых?

Критикуй себя, а не других?

Киёри оборвал себя. Нет, подобный хаотичный перебор ни к чему не приведет. Думай острее. Как меч. Прорубайся через замешательство.

Сидзукэ упомянула Конфуция в одном ряду с предыдущими источниками мудрости. Что общего между его учением, сном Чжуан-цзы о бабочке и бесконечностью зеркал Индры? Между всецело практичным, с одной стороны, и полностью умозрительным и причудливым, с другой?

Конфуция не интересовали ни сны, — сказал Киёри, — ни загадки мироздания — лишь поведение людей, и потому он создал руководство по гармоничному и полезному поведению.

Следовательно?

Следовательно — что? Киёри готов был уже признать поражение, когда вдруг ему все стало предельно ясно. Вероятности бесконечны (зеркала Индры), воображение может превратить ответ на любой вопрос в еще один вопрос (бабочка Чжуан-цзы), и потому людям следует не множить сущности, а уменьшать их до того предела, на каком с ними уже можно совладать (конфуцианская схема реальности, построенная на взаимоотношении отцов и детей). Но как бы наилучшим образом изложить эту мысль в словах? Сидзукэ, кажется, уже готова заговорить — несомненно, чтобы ответить на свой собственный вопрос.

Он должен превзойти ее!

Киёри быстро произнес:

Следовательно, наиболее реально то, что мы решаем считать реальным.

Улыбка Сидзукэ тут же отравила ему ощущение победы.

Вы перехитрили меня и заставили сказать то, что

желали от меня услышать.

Вы всего лишь пришли к очевидному выводу, — возразила Сидзукэ. — В этом нет никакой хитрости.

Я сказал это, — признал Киёри, — но я в это не верю. Если на меня будет опускаться меч, а я не уклонюсь от него и не отобъю его, то меня зарубят, вне зависимости от того, пожелаю я считать это реальным, или же нет.

Зарубите меня, князь Киёри.

И как она умудряется сказать именно то, что раздражает его сильнее всего?

Я не могу.

Почему?

Вы знаете, почему. Потому, что на самом деле вас здесь нет. Меч пройдет через вас, как через воздух.

Потому, что меня здесь нет?

Да.

И снова вы рассматриваете только одну возможность, мой господин?

Конечно же, есть и вторая. Что меня здесь нет.

Вымолвив это, Киёри понял, что Сидзукэ снова его перехитрила.

Сидзукэ поклонилась, выражая согласие.

И следуя путями бабочек и зеркал, мы не можем с уверенностью сказать, какой из них более вероятен, или какая вероятность исключает другую. Быть может, я — ваш призрак, а вы — мой.

1311 год, главная башня замка

Возможность, что меня здесь нет, — сказал Киёри, — это всего лишь возможность. Мы можем говорить все, что угодно — слова не заслуживают доверия, — но я знаю, что я — здесь, а вас здесь нет. И все разговоры о бабочках и зеркалах этого не опровергнут.

Судзукэ видела, как Киёри потянулся и взял что-то, стоящее перед ним. По тому, как он держал руку, она поняла, что это чашка с чаем. Она не видела ничего из того, что было реальным для Киёри — не считая самого князя, а он был словно туманный призрак, сквозь который просвечивали стены. Комната была одинаковой для них обоих — но не ее содержимое. Киёри регулярно проходил через ширмы, цветы и людей, не существовавших в его времени. Сидзукэ знала, что она в его глазах виновна в таком же поведении.

Она была рада, что князь еще не попробовал суп. Суп был отравлен желчью рыбы-луны, ядом, котрый подлил туда сын князя, Сигеру. Сигеру был безумен и смертельно опасен, но не жесток. Доза яда была такова, что Киёри просто начнет медленно цепенеть; а затем его парализует, и он умрет. Это будет почти не больно.

Киёри поставил чашку и сказал:

А кроме того, даже если бы я, сам того не зная, был призраком, как я могу быть вашим призраком? Вы же умерли за пять сотен лет до моего рождения.

Я только сказала о вероятностях, — заметила Сидзукэ. — Я никогда не претендовала на то, что способна объяснить их все.

Простая логика говорит, что если кто из нас и вправду призрак, так это вы.

Киёри встал и отошел к западному окну. Царящая за окном тьма резко контрастировала с освещенной комнатой. И из-за этого, да еще из-за того, что луна сейчас находилась с противоположной стороны от него, Сидзукэ трудно было разглядеть князя. А лица его она вообще не видела.

Вам проще думать так, — сказала она.