Осенние рассказы

Загадочное это событие — превращение детских обрывочных вспышек памяти, с фотографической точностью выхватывающих слепки времени из бездны небытия в непрерывную ленту впечатлений. Так выцветшие черно—белые снимки прошлого века с родителями в старомодной одежде, с табуретками, расставленными вокруг вытащенного в сад стола, покрытого вытертой клеенкой превращаются в цветное кино, сопровождаемое запахами и очарованием летнего утра. Поют птицы, ласковый свет переливается на выцветшем ковре, изображающем странное животное с рогами на фоне гор — что-то недоступное моему пониманию, бирюзовое и ярко—охровое пробуждает меня. Отдаленные голоса, звяканье посуды на кухне, скрип входной двери и стук молотка, доносящийся с улицы.

Время неожиданно становится непрерывным. В кровати тепло и калейдоскопом проносятся ранние, выхваченные из бесконечности эпизоды. Тусклая лампочка в коридоре, из ванной идет пар, работает черно—белый телевизор «КВН», с глицериновой линзой около маленького экранчика. Потом — снег, и почему-то собаки на заборе. Овчарки, холеные и благородные. Толпа зевак, это Москва, улица Петровка, а почему собаки эти были знаменитыми: так и не помню, то ли они в кино играли, то ли поймали бандитов. Снег лежит на нашей «Победе», отец пытается счистить его перчаткой, но отчаивается и вместо этого бросает в меня снежки. Снежок попадает в губу, мне больно, но одновременно смешно. Потом — провал, какие-то игрушки, разыгрывающие Шекспировскую трагедию в детской кроватке, дача, и вот он я. Меня привезли на дачу. Я здесь живу уже несколько месяцев.

От этого странного, впервые нахлынувшего чувства становится страшно. Как будто бабочка вылупилась из кокона и пытается восстановить историю своего существования. Комната мне хорошо знакома, что-то пробивается из вчерашнего дня. Лоскуты ободранной краски около трубы Ковер с оленем. Запах побелки и дерева. Наша соседка тетя Клава поймала в мышеловку мышь и утопила ее в ведре. В июне умер дедушка, я его почти не помню, меня разбудили ночью и принесли к нему, он просил — я хочу видеть внука. Я хотел спать, но дед держал меня на руках. Вскоре после этого он исчез. Выпал снег, было холодно, мама топила печку. Коты орали ночами и украли колбасу из ведра, стоявшего во дворе — я еще проснулся от грохота и заплакал. Потом приехала бабушка, я от нее удрал и спрятался в будке нашей овчарки Альмы. Она меня любила, эта огромная и добрая собака, а я — ее: мял ее бока и шерсть, хватал за нос, а Альма только уворачивалась и облизывала меня шершавым языком. К вечеру меня все—таки нашли, бабушка пила сердечные капли, мама рыдала,

а Альма недовольно тявкала. А потом шел дождь, была гроза, Альма выла, боялась молний, прыгнула на забор и задохнулась в своем ошейнике.

Тогда у нас дома появился Мухтар. Его принес отец, маленького и смешного. Немецкие овчарки оставили в щенке генетический след — узкая морда, толстые, разъезжающиеся лапы. А Мухтаром его назвали потому что фильм такой был про милицейскую собаку. Я тайком совал ему в пасть карамельки, взамен получая собачью любовь и маленький язычок, облизывающий нос и щеки. Отец поймал меня за этим занятием и жутко рассердился: у щенка испортятся зубы. Мухтару купили ошейник и поселили во дворе, привязав к натянутой проволоке, дающей щенку видимость свободы передвижения от будки до забора.

Я приходил к нему каждую свободную минуту, играл и, несмотря на запрет, приносил сладости, которые иногда удавалось выцаганить у бабушки. Конфеты я экономил, стараясь порадовать Мухтара. Иногда, бывало, по слабости душевной откусывал половину, но Мухтар и обкусанному остатку радовался.

В саду пахло медом и жужжали пчелы, с утра трава была мокрой от росы. Родители возвращались с работы в сумерках, когда чувствовалась вечерняя прохлада.

Так шли бесконечные летние дни. За прошедшие месяцы Мухтар заметно подрос. От его благородных предков остались лишь уши, а в остальном он превратился в типичную дворняжку—подростка, не чаявшую души в хозяевах.

— Мухтар, Мухтарчик, — я вскакиваю с кровати.

— Ты куда голышом во двор? — Возмущается бабушка.

— Я сейчас, скажу Мухтару доброе утро, — кричу я.

— Совсем он с этим псом распустился, — укоризненно качает головой бабушка. — Из сада не выманишь, завтракать не посадишь.

— Ну ребенок же, — пожимает плечами мама.

— Притащили собаку, Клава ругается. Вы уедете, а ей до следующего лета этого дармоеда кормить.

— Ничего, он ее не объест. В конце концов, собака в доме полезна, вон у всех соседей псы. А Клаве мы заплатим.

— Мухтарчик, хороший мой, — я сую в слюнявую пасть остаток печенья, завернутого в салфетку. — Животик тебе почесать? Ну давай, — пес ложится на спину, закатывает глаза и подергивает лапой от удовольствия. — Вкусное печенье?

— Завтракать! — кричит мама. — И быстро, нам надо собираться.

— Куда собираться? — удивляюсь я и тут вспоминаю, что уже несколько дней мама складывала коробки.

— Ты забыл? Мы сегодня уезжаем домой, лето закончилось.

— А Мухтар?

— Мухтар останется здесь до следующего лета.

— Нет, мама, нет! Я хочу взять его с собой. Ну пусть он живет у нас, ну пожалуйста!

— А что он будет делать? Он же в квартире с ума сойдет. Мы на работе до вечера, ты в детском садике. Он один заболеет и умрет.

— Нет, я не хочу, чтобы Мухтарчик заболел.

— Мухтару гораздо лучше будет здесь, на природе. А мы будем приезжать в гости.

— Но я хочу жить с Мухтаром! Я не могу без него.

— Значит так, — мама делает мне таинственные знаки. — А ты знаешь, что тебя в Москве ждет сюрприз?

— Сюрприз? — от сладкого чувства ожидания становится трудно дышать. — А какой?

— Вот если будешь хорошо себя вести — узнаешь. Тебе понравится.

— Ну какой, ну скажи, ну какой? Ну скажи, пожалуйста.

— Ну хорошо, я тебе намекну. Ты будешь охотником.

— Ружье, — кричу я в восторге. Ружье! Которое мы видели на витрине! — Это моя мечта — немецкая игрушка «Тир». Ружье с настоящим прикладом и пробкой на пружинке. И даже мишень с серым волком, когда из пробки в нее попадешь, мишень переворачивается.