Осенние птицы

Соединять прозу и стихотворения под одной обложкой – всегда риск. Но Александр Матвеев писатель зрелый, с врождённым чувством литературной органики. И поэтому книга «Осенние птицы» получилась цельной и гармоничной.

Последний лучик догораетВ небесной выси пепельной,Последний ржавый лист слетаетС осины нежно-трепетной.И

я уже как лист тот ржавый —Помилуй мя, Господь наш правый.

Автор – человек зрелый. И эта зрелость даёт его стихотворным опусам благородную мудрость. Он часто обращается к пережитому. Вспоминает, восторгается, анализирует. Это великолепное чувство удавшейся жизни, когда есть что вспомнить.

Два великих слова:«Рождество Христово», —В сердце детском радость,На столе кутья,В хате нашей благость,Вся семья и я.

Ценностная основа его творчества – это мир, любовь, не затёртая, светлая патриархальность. Его строки, если сравнивать с музыкой, похожи на жанр «листки из альбома», лирические мгновения, обрамлённые философской неспешностью, впечатляют и проникают прямо в сердце.

Книга объёмная, поначалу, знакомясь со стихами, ощущаешь сильное влияние теософских идей, не страстность, а смирение становится константой поэтического мировоззрения Александра Матвеева. Лирический герой как будто чуть спрятан за своей наблюдательностью. Он виден нам только на фоне философствования, на фоне сердца горестных и не очень горестных замет. Частые обращения к Богу придают тексту надмирность.

Дальше понимаешь, что автор не скрывает свою корневую связь с традиционной русской поэзией. Для него совершенно не чужды нелирические наблюдения, он не бежит социальности, ярких портретов, не только красота его интересует, но и родство как обратная сторона красоты.

Ну а ты, голуба в шубе крашеной,У тебя свой ум, своя игра,Пухлы губы, ярко напомажены —От самой себя куда ушла?Что сегодня ты опять затеяла,И зачем ты здесь, на мостовой?Взгляд больной, худые пальцы веером, —Кто избранник в этот вечер твой?

Тут есть что-то некрасовское, тут больше сочувствия, нежели осуждения.

Никто не чувствует русскую природу так своеобразно, как Матвеев. Он видит в ней то, чего другие не замечают. Мир для него это не только традиционные измерения. Поэтическое измерение – его точка отсчёта. Где же его рубикон? Там, где лирический накал неумолим. Постепенно, от стихотворения к стихотворению, мы ощущаем эту неумолимость

Она не пела, а колола,Дрова колола колуном,Виола, буйная ВиолаПо жизни мчалась напролом.Слова-поленья в печь бросала,Бросала в печь судьбы лихой.Любовь горела и сгорала,Сжигать любовь ей не впервой.

Матвеев не поддаётся на соблазн эксперимента, его техника не бросается в глаза,

она построена не на ранжире и точности, а на всецелом отсутствии фальши, невозможности её, невосполнимости её никакой виртуозностью. Правда сердца, правда чувства, правда, если угодно, фантазии, вот что интересует автора этой книги.

В этих своих стремлениях автор не ограничивает себя. Спектр его эмоций – да, основанный на лирике, но всё же ищущий, расширяющий границы тона, интонации, меняющий угол зрения. Его метафорические философские обобщения иногда попадают прямо в яблочко. И если образный ряд кажется чересчур прямым, то это только на первый взгляд, в нём тонна подтекста вторых планов и поводов долго над ним потом размышлять.

Волчья стая – сила грозна,У волков инстинкты правят;У людской толпы безмозглойНет закона, нет и правил.Рушит жизнь толпа слепаяИ себя в ней не жалеет;То ли дело волчья стая —От азарта не дуреет.Здравы, трезвы, хладнокровныИ разулшы звери-волки;Люди вечно неуёмны,Тратят жизнь свою без толку.Восхищает волчья стая,Огорчает жизнь людская.

Иные поэтические наблюдения таят в себе поразительную, почти детскую наивность. А ведь это прекрасное свойство: в любой момент уметь посмотреть на мир глазами ребёнка.

Ворона каркнула три раза,Так, словно каркать птице лень.Вставай, Мареев, ты обязан —Встречай весенний ясный день.

Что сказать о прозе Матвеева?

Она, бесспорно, автобиографична, но в ней иногда поразительные детали даже важнее, чем собственно перипетии судеб. Матвеев умеет описывать подробно, но без навязчивости, его герои самобытны, с яркими речевыми характеристиками. Его диалоги насыщенны, в них нет ничего лишнего. Проза его объёмна, это проза опытного человека, знающего цену эмоциям. Рассказ не преобладает над показом, монологи его упоительны, в них ни капли искусственности. Вот образчик его письма:

«– Вот так я оказался уроженцем города Ленинград, хотя там только на свет появился и дней пять в роддоме с мамкой находился. Потом рос на заставе. А на Урал наша семья вернулась, когда после известного хрущёвского сокращения армии отца комиссовали, – Сергей Александрович посмотрел на Бориса, отвечая на его ранний вопрос. – На Урале отец своими руками построил дом небольшой, посредине стояла русская печка, а вокруг – лавки да полати. Вот так и жили там – в тесноте, да не в обиде. Мы, детвора, спали на лавках, а отец с матерью – на полатях, только занавеской отделялись, так что всё, что там происходило по ночам, мы порой слышали. Отец работал, мать – дома по хозяйству, а я, самый младший, до школы от матери не отходил ни на шаг, чуть какая опасность – я в складках огромной юбки прятался».

Если кто думает, что сказовая манера больше не актуальна, пусть почитает прозу Матвеева и убедится, что не прав.

Максим Замшев,

главный редактор «Литературной газеты»,

Председатель Правления МГО

Союза писателей России,

член Совета по правам человека

при Президенте РФ