Осада
Шрифт:
Гуляев вынул наган, обошел колокольню и ступил в черный вход.
Сверху вдруг посыпались звуки многочисленных шагов. Гуляев влип в стену. Но тут они его обязательно встретят. Он вытянул вперед руку с наганом и вдруг вспомнил: в переходе от него на лестнице была дверца. Он не знал, куда она ведет, но другого выхода не было. Он неслышно побежал вверх и, прежде чем спускавшиеся с колокольни успели оказаться в том же пролете, заскочил за скрипнувшую дверцу. Вокруг был сплошной мрак.
– Быстрее!
– кричал голос, в котором Гуляев обнаружил какие-то знакомые
– Гоним их от исполкома, берем второй пулемет! Дормидонт, это твое дело!
– Слушаюсь!
– громыхнул бас. Шаги протопали мимо. Их было довольно много, человек двадцать. Так вот оно, белое подполье! Как вовремя вылезли, сволочи. Гуляев оглянулся. Крохотная комната была освещена луной. По-видимому, она служила кладовкой звонарю. У окна стояла скамья, валялись на полу какие-то шесты, жерди, веревки. Оставаться здесь нечего было и думать. Гуляев прислушался.
На лестнице было тихо, только наверху грохотал пулемет. Гуляев толкнул дверцу и вышел в лестничный пролет. Наверху тяжело трясся пол, грохотали длинные очереди. Он вытянул голову, всмотрелся. На колокольне бродил лунный свет. На площадке в разных позах лежало несколько трупов красноармейцев, застигнутых выстрелами сзади. У пулемета, тесно припав друг к другу плечами, орудовали двое. Пулемет стрелял непрерывно.
– Вон тех ошпарь!
– крикнул второй номер.
– Чего?
– оторвался на секунду от ручек "максима" первый.
– Я говорю, вон тех, в садах!
Пулемет опять застучал, и тогда Гуляев, неслышно ступая, подошел почти вплотную и выстрелил четыре раза. Двое за пулеметом дернулись и сползли вниз. Гуляев окинул сверху панораму городка. По всей Румянцевской и около исполкома стреляли. Горели дома. Крыша исполкома тоже курилась занимающимся пламенем. Небольшая цепочка лежала искривленными звеньями перед исполкомом и перестреливалась с его защитниками.
Гуляев с трудом опрокинул назад обоих пулеметчиков и стал на колени, прилаживаясь к пулемету. В этот миг цепочка перед исполкомом по знаку человека в шинели вскочила и кинулась к дверям здания. В бежавшем впереди военном Гуляев скорее угадал, чем узнал Яковлева. Он потрогал рукой раскаленный ствол "максима" и, прицелившись, повел ручками. Тяжелое тело пулемета затряслись под его руками. Цепь людей, подбегавшая к дверям исполкома, сразу рассыпалась и заметалась, но Гуляев не оторвался от ствола, пока последняя из мечущихся фигурок не замерла на мостовой. Тогда он поднялся, утер локтем пот со лба и спустился по лестнице вниз. Он выскочил из двери и побежал по звонкому щербатому булыжнику мостовой. Из горящего исполкома выбегали люди, выносили носилки с ранеными, несли их на руках.
– Бубнич здесь?
– спросил он первого попавшегося. Но тот жевал самокрутку и ничего не слышал.
Гуляев обежал всех вышедших. Один был знакомый, он подошел к нему. Ванька Панфилов, чоновец, сидел рядом с носилками.
– Иван!
– позвал Гуляев, но тот даже и не посмотрел на него. Он непрестанно поправлял шинель, прикрывавшую кого-то на носилках. Гуляев наклонился: перед ним лежала Вера Костышева,
Выстрелы на окраине не стихали, даже приближались.
– Отря-ад!
– крикнул кто-то тонким знакомым голосом.
– Стройсь!
Команда сразу обратила всех к действительности. Гуляев подбежал и пристроился к шеренге. Всего стояло человек двенадцать. Перед строем прошелся Иншаков. Он скомандовал:
– На Румянцевскую!
– Стрельба там усиливалась.
– Товарищ начальник!
– Гуляев выскочил из строя и нагнал Иншакова. Там на колокольне пулемет, надо послать людей, оттуда можно любую точку просматривать.
Иншаков, запаленный, с шалыми глазами, тут же крикнул:
– Двое, кто владеет, - марш к пулемету!
С холма, где расположились трое бандитов, охраняющих Князева и Клешкова, только по вспышкам выстрелов да по удалению или приближению стрельбы можно было разобрать, что происходит в городе. Сначала дела у нападающих шли успешно, и стрельба удалилась в центр. Потом в центре штурм увяз в садах и около исполкома, и, хотя время шло, ничего решительного не случалось. Затем нервничавший Клешков заметил, что толпа всадников конный резерв Клеща - вдруг снялась с места и исчезла в овраге.
Князев приплясывал на месте от возбужения.
– Нас-то, нас-то, Сань, того и гляди в расход, а?
– спрашивал он непрерывно.
– Ах, Яковлев, чтоб тебя громом расшибло, где ж вы, ваше благородие, господин ротмистр? Мы за вас тут страждаем, а вы нас разбойникам головой выдали!
Рядом покуривали конвоиры. Прискакал Охрим, послал кого-то к мужикам требовать, чтоб помогли: у кого есть оружие, пусть займут место у оврага.
Откуда-то появился Клещ. Он тяжело дышал, привалясь к шее лошади, отдыхал. К нему подъехал Охрим.
– Конница!
– глухо промычал Клещ.
– Конница ихняя всю музыку спортила. Кто у нас остался, Охрим?
– Человек с полста.
– Так веди их, Охрим.
Внезапно примчался связной:
– Батько! У червонных в тылу якись-то шум, стрельба! Наши прут!
И действительно, пальба и крики снова передвинулись ближе к центру. Пулемет на колокольне все строчил и сверкал алым огнем. По всему видно было, что выступило подполье. Удар был нанесен неожиданно. Клешкова трясло. Князев же ободрился.
– Вылезли наши-то, - теребил он Клешкова.
– Слышь, Сань! Кажись, бог-то нашу сторону принимает.
Клешков ничего не отвечал. Клещ послал одного из конвоиров за Охримом. Минут через пятнадцать тот примчался.
– Батько, червонные знов жмут.
– Шо с подпольем?
– Пидмогли, а питом опять отступили. Пулемет на колокольне зараз знов у червонных.
– Батько!
– кинулся к атаману Князев.
– Бегут твои! Бегут!
Клещ молча посмотрел на него и вдруг, вырвал маузер, выстрелил ему в голову.