Осада Шарпа
Шрифт:
— Я должен был заметить их, — Палмер был настроен обсуждать свою промашку.
— Да, вам следовало заметить их, — Шарп отмывал свой палаш в ведре с водой. Стрелки и морские пехотинцы мочились в стволы своего оружия, очищая их от порохового нагара.
Никто не говорил ни слова. Большинство тех, кто уже почистил оружие, просто сидели возле амбразур и смотрели в небо. На стены принесли ведра с водой, пока выветривался дым из внутреннего двора. Форт был полон руин, крови, пепла, дыма и казалось, что защитники потерпели поражение, а не победили.
— Если бы они добрались до северной стены, —
— Спасибо, сэр, — Палмер кивнул на грудь Шарпа, — Должно быть, вам больно.
Шарп взглянул вниз. На маленьком свистке, прицепленном к нагрудному ремню, была вмятина прямо в центре. Он вспомнил выстрел французского мушкета и понял, что если бы не свисток, то пуля бы пробила сердце. Сейчас эта схватка была уже как в тумане, но позже отдельные моменты придут в ночных кошмарах. То, как француз повалил его на землю, удар пули в грудь, первый страх при взгляде на голубые мундиры, появившиеся на стене; такие моменты всегда страшнее потом, чем сразу. Шарп никогда после битвы не вспоминал победы, только те моменты, когда был на грани поражения.
Харпер с клочком бумаги в руке взобрался на стену.
— Семнадцать погибших, сэр. Вместе с лейтенантом Фитчем.
Шарп сморщился. — Я думал, он выживет.
— Это трудновато с пулей в животе.
— Да. Бедняга Фитч. Он так гордился своим пистолетом. Сколько раненых?
— Как минимум тридцать тяжелых, сэр, — тихо произнес Харпер.
Гаубичный снаряд упал во внутренний двор, подпрыгнул и взорвался. После такой драки снаряды казались такой мелочью. Если бы у французов были мозги, подумал Шарп, они бы снова пошли в наступление. Но может быть они также опустошены, как и мы.
С внутреннего двора поднялся стрелок Тейлор и сплюнул табак через стены. Он показал пальцем на пушку Харпера. — Эта отстрелялась.
— Отстрелялась? — спросил Шарп.
— Цапфа накрылась. — Из гнезда пушки вылетела левая цапфа и порвала металлическое крепление, которое должно была удерживать пушку на месте. Без сомнения, пожар, устроенный Бэмпфилдом, ослабил крепление и теперь двенадцатифунтовка была бесполезна. Шарп посмотрел на Харпера.
— Какие будут предложения, Патрик?
— Могу раздать парням вино, — сказал Харпер.
— Давай, — Шарп пошел по периметру стен. Мертвых французов, обобрав у них патроны, сбросили на песок возле залива. Если бы кто-нибудь из его людей сохранил силы, Шарп приказал бы похоронить их, но даже собственные мертвые лежали непохороненными. Двое морских пехотинцев все еще с черными от пороха лицами, вяло втянули через амбразуру французскую лестницу и потащили ее вниз к воротам, где она составит часть новой баррикады.
Шарп быстро проскочил через юго-западную башенку. Французские пушкари, видя, что своих раненых уже унесли, возобновили огонь. Струи пламени вырывались из мельницы и двенадцатифунтовые ядра бились о стены форта, нервируя и без того взвинченных защитников. Шарп отыскал Фредриксона. — Спасибо, Вильям.
— За
— Оставляю командование на тебя, — сказал Шарп, пока я схожу проведать раненых.
— Я бы тоже хотел сделать это, — он указал на бедро Шарпа, куда угодил французский байонет. Там уже застыла корка крови.
— Просто царапина, — Шарп повысил голос, чтобы каждый человек слышал его. — Молодцы, парни! — двое морских пехотинцев, тащивших мертвое тело, оскалились в улыбке. Этим мертвым телом, узнал Шарп, был Мур, парень из Девона. Пуля попала ему в затылок, и он мгновенно умер.
Шарп почувствовал ком в горле и слезы на глазах, но не заплакал, а лишь выругался. Муру повезло больше, чем раненым в грязном коридоре, ожидающим хирурга. Шарп пошел, чтобы дать слабое утешение людям, которых ничто не могло утешить, в их будущем не ждало ничего, кроме боли и нищеты.
Снаряды все падали, воняло кровью, и Шарп со своими людьми ожидал следующего штурма.
Остатки отряда капитана Брике вернулись в деревню. Их лица были покрыты кровью, на них застыла печаль и разочарование. Один раненый, используя мушкет как костыль, рухнул на песок. Барабанщик, выживший при атаке на главные ворота, ему не исполнилось еще и двенадцати, плакал, потому что его отец, сержант, погиб на стене вместе с капитаном Брике. Выжившие рассказывали страшные истории о лезвиях, крови, об искаженных ненавистью лицах, о стрелке с огромным топором, о пушке, размазавшей людей по рампе, о смерти.
Врач промывал глаза от извести морской водой. Никто не ослеп; рефлекторно люди плотно закрывали глаза и пятились от белого облака, но тот факт, что была использована известь, разъярил генерала Кальве. — Дикари! Варвары! Хуже русских!
Старшие французские офицеры собрались в амбаре, где генерал Кальве устроил штаб. Они уставились на карту, избегая смотреть в глаза друг другу, и радовались, что генерал Кальве в качестве объекта для своего гнева избрал Пьера Дюко.
— Объясните мне, — сказал Кальве Дюко, — за что сегодня умерли мои люди?
Дюко, казалось, совершенно не затронула ярость генерала.
— Они умерли за победу, в которой нуждается Франция.
— Победа над кем? — едко спросил Кальве. — Над кучкой брошенных «чертей», воюющих известью? — он агрессивно взглянул на Дюко. — Мы же пришли к выводу, что их планы по высадке разрушены, так почему бы не оставить этого Шарпа гнить за стенами? — Никто в комнате не считал странным, что генерал испрашивает разрешения у майора, поскольку этот майор — Пьер Дюко, наделенный Императором особой властью.
— Потому, — сказал Дюко, — что если Шарп спасется, то он расскажет о предательстве графа де Макерра.
— Надо тогда предупредить де Макерра, — сказал Кальве. — Почему люди должны умирать из-за клочка бумаги? — Дюко не ответил, давая понять, что Кальве вступил на запретную территорию. Генерал хлопнул ладонью по карте, изливая ярость от упущенных надежд. — Нам надо идти на юг, сражаться с Веллингтоном, а не валять дурака с этим майором! Я оставлю здесь батальон, запру ублюдка в стенах, и пойду на юг, туда, где мы нужны.