Осада Лондона
Шрифт:
— Не хуже? Что ты имеешь в виду? Никто никогда и слова против него не сказал.
— Возможно. Но он ничтожество, а она по крайней мере личность. К тому же она весьма неглупа. Да и чем она хуже тех женщин, на которых женятся многие из них? Вот уж не думал, что английская знать столь безупречна.
— Я ничего не знаю о других случаях, — сказала миссис Долфин, — но об этом я знаю. Так уж вышло, что он стал мне известен и что ко мне обратились за помощью. Англичане весьма романтичны… самые романтичные люди на свете, если ты это имеешь в виду. Под действием страсти даже те, от кого этого меньше всего ожидаешь, совершают очень странные поступки женятся на своих кухарках…
— А мне нет, меня мало заботит судьба прекрасного старинного рода.
— Ну, разумеется, ведь ты ни в чем здесь не заинтересован… как и я. Но ты считаешь, что она ведет себя красиво и пристойно?
— Миссис Хедуэй не непристойна, ты заходишь слишком далеко. Не забывай, что она — моя давнишняя приятельница.
Голос Литлмора звучал сурово: миссис Долфин явно позабыла, как, по понятиям англичан, подобает относиться к братьям.
Однако она забылась еще больше.
— Ну, если ты и сам в нее влюблен… — проговорила она вполголоса, отворачиваясь от него.
Литлмор ничего не ответил, ее слова никак его не задели. Наконец, чтобы покончить с этим, он спросил, чего же надо от него старой даме? Чтобы он вышел на Пиккадилли и сообщил всем прохожим, что однажды даже родная сестра миссис Хедуэй не знала, кто ее муж?
В ответ миссис Долфин прочла ему письмо леди Димейн. В то время как она вновь складывала его, Литлмор воскликнул, что в жизни еще не слыхивал ничего подобного.
— Это очень грустное письмо… это мольба о помощи, — сказала миссис Долфин. — Весь его смысл в том, что она хочет повидаться с тобой. Она не пишет этого прямо, но я читаю между строк. Да она и говорила мне, что ей крайне необходимо тебя увидеть. Уверяю тебя: поехать к ней — твой прямой долг.
— Поехать, чтобы поносить Нэнси Бек?
— Поезжай и превозноси ее, если хочешь! — Весьма неглупый ответ со стороны миссис Долфин, но ее брата не так-то легко было поймать. Он отнюдь не разделял ее взгляда на то, что является его долгом, и категорически отказался переступить порог дома ее светлости.
— Тогда она сама приедет к тебе, — решительно сказала миссис Долфин.
— Что ж, я скажу ей, что Нэнси Бек — ангел.
— Если ты можешь сказать это положа руку на сердце, леди Димейн будет счастлива слышать твои слова, — ответила ему миссис Долфин, беря со стула мантилью и перчатки.
На следующее утро, встретив, как обычно, Руперта Уотервила в клубе Сент-Джордж [25] , предоставлявшего свои гостеприимные стены благородным секретарям дипломатических миссий и туземцам тех стран, которые эти секретари здесь представляли, Литлмор сообщил своему другу, что его пророчество сбылось, — леди Димейн ищет с ним встречи.
— Сестра прочитала мне ее письмо. Удивительное письмо, — сказал он.
— В каком смысле?
— Она до того напугана, что готова на все. Может быть, это и жестоко с моей стороны, но ее испуг меня смешит.
25
Имеется
— Вы находитесь в положении Оливье де Жалэна из «Demi-Monde», — заметил Уотервил.
— Из «Demi-Monde»? — переспросил Литлмор; он не так уж был силен в литературе.
— Ну, помните, та пьеса, что мы видели в Париже? Или Дон Фабриче в «L'Aventuriere». Грешная женщина пытается выйти замуж за почтенного человека, который не знает, до какой степени она грешна, и они — те, которые это знают, — вмешиваются и толкают ее назад.
— Да, вспомнил. Чего только они на нее не наговорили!
— Зато помешали браку, что самое главное.
— Да, если вас это волнует. Один из них был близкий друг жениха, другой — его отец. Димейн мне никто.
— Он очень приятный человек, — сказал Уотервил.
— Что ж, пойдите и доложите ему.
— Сыграть роль Оливье де Жалэна? Нет, не могу: я не Оливье. Но хотел бы, чтобы он здесь появился. Право же, нельзя позволить, чтобы миссис Хедуэй пробралась в общество.
— Господи, хоть бы они оставили меня в покое, — пробормотал Литлмор, уставившись в окно.
— Вы все еще придерживаетесь прежних взглядов? Вы готовы лжесвидетельствовать в ее пользу? — спросил Уотервил.
— Я могу просто отказаться отвечать на вопросы… даже на этот вопрос.
— Как я вам уже говорил, это будет равносильно приговору.
— Пусть это будет равносильно чему угодно. Я думаю, я уеду в Париж.
— Ну, это все равно что не отвечать на вопросы. Пожалуй, лучшего вы ничего не можете сделать. Я много думал обо всей этой истории, и, право же, мне кажется, если глядеть на это с точки зрения света, ее, как я уже сказал, нельзя пропустить в общество.
У Уотервила был такой вид, будто он смотрит на все происходящее откуда-то с высоты; тон его голоса, выражение лица — все говорило о том, что он вознесся в подоблачную высь, отчего раздражение, вызванное в Литлморе сентенциями его молодого друга, еще усилилось.
— Нет, черт возьми, им не удастся прогнать меня отсюда! — внезапно воскликнул он и вышел из комнаты, сопровождаемый взглядом своего собеседника.
10
На следующее утро после этого разговора Литлмор получил от миссис Хедуэй письмо — коротенькую записку всего в несколько слов: «Я буду дома сегодня днем. Не придете ли вы ко мне в пять часов? Мне очень надо с вами поговорить». Он не послал ей никакого ответа, но в час, указанный хозяйкой уютного домика на Честерфилд-стрит, стучался у ее дверей.
— Нет, вы меня не понимаете, вы не знаете, что я за женщина! — воскликнула миссис Хедуэй, как только он переступил порог.
— О, боже!.. — простонал Литлмор, падая в кресло. Затем добавил: — Не начинайте все с самого начала.
— Именно начну… об этом я и хотела говорить. Для меня это очень важно. Вы не знаете… не понимаете меня. Вам кажется, что понимаете, а на самом деле — нет.
— Но не из-за того, что вы не старались мне объяснить… много-много раз! — и Литлмор улыбнулся, хотя с тоской думал о том, что ему предстоит. В конечном итоге можно было сказать одно: миссис Хедуэй до смерти ему надоела. Она не заслуживает того, чтобы ее жалеть.