Осада Азова
Шрифт:
Воевода ходил петухом, гордясь тем, что на пути к царю он принимает на Валуйках желанных гостей и что о том станет известно в Москве. Воевода был одним из тех стольников, кто понимал цену обороны донской крепости.
Воевода сам подвыпил изрядно, пел со всеми на радостях песни донские, хвалил казаков и атаманов, женок казачьих, храбро стоявших за родную землю. Не меньше воеводы пил валуйский поп Сергий. Чтоб отметить такую великую радость на Валуйках, сотворили всем миром невиданную свадьбу: поп Сергий обвенчал Евдокиюшку с Томилой Бобыревым.
Захмелевший Томила неуклюже обнимал Евдокиюшку да все спрашивал, заглядывая в ее большие
– Ну что, Евдокиюшка, дождалась, небось?
– Дождалась, Томилушка, дождалась, желанный, вся изморилась… – застенчиво отвечала Евдокия, украдкой поглядывая на девок, завистливо окруживших ее.
– Ну вот и хорошо! – говорил Томила. – Заживем теперь по-новому. Вот съезжу в Москву…
Станица атамана Наума Васильева гуляла на Валуйках два дня и две ночи.
В подворье воеводы Голенищева-Кутузова и в его доме девки кружились-носились хороводами. Дух захватывало, когда парни переплясывали один другого. На свадьбе Томилы всем было весело. Даже старики и старухи шли в пляс, забыв свои годы. Даже тучный воевода не раз пускался по кругу.
Каждый валуйчанин дарил Томиле и Евдокиюшке что мог. «Коль царь дарил им платье да кафтан, то нам уже будет совестно не поднести им от себя хоть малый дар!» – говорили они.
Томила Бобырев поехал со станицей дальше. Такую службу в пути бросать нельзя!
В Воронеже казаков вышел встречать не прежний воевода Мирон Андреевич Вельяминов, которого они знали, а стольник и новый воевода князь Андрей Иванович Солнцев-Засекин, седоволосый, седобородый. Он с воронежцами встретил казаков при въезде в город. Принимал их отменно и, узнав, что ныне они, атаманы и казаки, наги, босы, голодны, разорены до основания, пообещал из своих воронежских запасов, кроме царских подарков, дать казакам на обратном пути особые подарки на пропитание и на прокормление детей и войска.
В Туле казаков встречали не менее тепло и сердечно. До самой Москвы народ оказывал им высокую честь и ласку.
В Москву гости въезжали при особом внимании жителей Белокаменной. Первым их встретил сам думный дьяк Федор Федорович Лихачев. Он поехал впереди станицы в золоченой высокой карете, запряженной шестеркой вороных коней. В руках он держал дорогую саблю, украшенную драгоценными камнями, – дарил ее атаману Науму Васильеву сам царь Михаил Федорович. Виновники торжества ехали, окружив карету думного дьяка. За ними в других каретах ехали знатные бояре, дворяне, потом царские люди в нарядных уборах, на двенадцати верховых лошадях. Потом двигались стрельцы. А за ними, на самой плохой телеге в знак презрения к турецкому хвастливому могуществу, везли высоко поднятое главное турецкое знамя с изображением султана Ибрагима.
Народ стоял всюду толпами и кричал:
– Слава азовцам! Слава русским людям!
Московские люди всяких чинов и званий, боярыни и боярышни, простые бабы, запрудили все улицы и смотрели на донцов. Лица у всех сияли. Многие подкидывали вверх шапки и кричали:
– Слава победителям! Слава!
Когда многолюдное шествие поравнялось с Триумфальными воротами, загремела пушечная пальба, заиграла торжественная музыка. Думный дьяк Лихачев, бояре, дворяне, стрелецкие головы ехали особо величаво, гордо. Только атаман Наум Васильев, есаул Федор Порошин и казаки ехали совсем просто и скромно. Они были рады тому, что вся Москва встречала их победы громом пушек и звоном колоколов. Но они же отдавали себе отчет в том, что дело их может остаться совсем без царского
Многие из тех, кто встречал азовцев, понимали, что владение Азовом предавало в руки России господство на Азовском море и открывало свободный путь в Босфор и Дарданеллы, и потому стояли за то, чтобы немедленно приступить к усилению крепости, укреплению ее, сооружению новых крепких стен и башен. Они понимали, что над этим должны работать целые полки инженерных войск, что самим азовцам не восстановить Азова.
Другие бояре придерживались иного мнения. Они готовы были отдать Азов туркам, дабы не возиться с восстановлением крепости, и не понимали того, что падение Азова открывало бы Турции все дороги к южным границам Российского государства.
Как-то решит все дело пресветлый царь всея Руси? Это тревожило всех казаков.
ГЛАВА ВТОРАЯ
В иноземных государствах, да и в самой Москве не переставали удивляться, как могли донские и запорожские казаки без всякой помощи в слабо укрепленном городе выдержать осаду несметной вражьей силы и выйти напоследок победителями?
Победа и ратная доблесть казаков была невыгодна многим недругам Руси и враждовавшим между собой боярам. И стали расползаться по Москве неведомо откуда слухи… Отсиделись, мол, казаки потому, что погода была холодная да дождливая, а непривычные к ней турки все позаболели и осаду держали худо. Другие утверждали, что отсиделись они, мол, потому, что турецкие воины все повымерли от голода. В Крыму-де голод стоит, третий год жары великие, земля выгорела, а который кормишко и был, и тот саранча поела.
Какие-то свидетели-очевидцы привозили в Москву о том даже памятные записки.
Из Царьграда митрополит Мелетий Браиловский писал в Москву: «В Крыму большой голод. Такого голода не бывало с того времени, как Крым утвердился. Хлеба купить негде и не на что. Ожидайте нового нападения татар, потому что в Крыму татары едят человечину. Татары придут за полоном. Султану нужны полоняники на каторги. Спрос на невольников пошел в гору, особенно на русских. Ждите нападения на Черкасск, Маныч, Медведицкий, Раздоры. Магмет Гирею дан указ султаном: „не мешкая идти на Московское государство…"»
Слухи всякие ползли по Москве, но толком никто не знал, что и как будут решать по поводу Азова сам царь и его ближние бояре.
Царь принял атамана Наума Васильева, есаула Федора Порошина, Томилу Бобырева в своих хоромах. Глаза у царя были слезящиеся, красные. Тело немощное, лицо желтое, распухшее от водянки. Он принял казаков, сидя в высоком царском кресле. Долго молча вглядывался в лица казаков, потом спросил:
– Хорошо ли доехали?
Васильев ответил:
– Доехали хорошо. По всей нашей длинной дороге нас поили и кормили. Со всех ближних деревень выходили мужики, провожали и встречали нас по-доброму.
– Стало быть вы, наши дорогие гости, не в обиде?
– Помилуй, царь-батюшка, за что же нам быть в обиде? От такой щедрости и ласки в обиде быть никак нельзя.
– А на Москве какая вам встреча была?
– На Москве нас встретили еще лучше. Палили из пушек, били в барабаны, звонили в колокола. Таких встреч нам, донским казакам, еще не было. Похвалу и благодаренье мы приносим тебе, наш великий государь и царь-батюшка. Сердца наши переполнялись великим счастьем и великой радостью.
– Приятно мне слышать ваши слова. Лихачев запишет вашу радость в царскую бумагу.