Оружейник
Шрифт:
Широкие двойные двери, ведущие в монаршие покои — единственные, охраняемые сразу двумя гвардейцами. Оба амбала стоят, скрестив руки на груди, прямо перед створками, словно говоря всем своим обликом: никто не войдет.
Данила вместе с двумя своими провожатыми подошел прямиком к ним.
— Мне нужно к королю.
— Входа нет.
— А надо чтоб был.
Один из них с высоты своего роста взглянул на Данилу, как на идиота:
— Король спит!
— А мне плевать. Пусть проснется.
— Исключено.
Ну ладно же. Разумовский повернулся, его взгляд упал на красивое витражное окно. Если подумать, то окна короля
Осколки стекла со звоном посыпались на мраморный пол. Данилу немедленно схватили под руки и буквально оторвали от пола — но было уже поздно.
— Просыпайся, король! — завопил инженер так, что слышал, наверное, весь дворец. — Просыпайся, я сказал!!
Его поволокли, а точнее понесли прочь, то ли в темницу, то ли сразу на плаху — Данилу это уже мало волновало. Правда, донести успели только до лестницы, когда раздался окрик Валлендела.
— Обратно сюда его тащите, йоклол подери!
И Данилу понесли обратно. У открытой двери в окружении четырех охранников стоял, протирая глаза, король, затем из бокового коридора появились еще семь или восемь гвардейцев, начали выглядывать слуги.
— Что стряслось? — спросил Валлендел, но по его глазам Данила понял: он уже понимает, что.
— Из шестнадцати магов, которые доставили меня сюда, тринадцать умерли, — Разумовский буквально выплюнул эти слова, — не правда ли?
Валлендел юлить не стал.
— Да, правда, — со вздохом ответил он и сделал знак охранникам: — да отпустите вы его наконец…
— И ты пообещал мне приказать доставить меня в мой мир, отлично зная, что приказ все равно невыполним!
Король кивнул:
— Так и есть, его исполнять-то некому.
— Кусок ты лживого дерьма!
Валлендел отреагировал совершенно спокойно, то ли превосходный самоконтроль, то ли просто нехватка душевных сил на бурные эмоции.
— Какой смысл упрекать того, у кого не было выбора? Поставь себя на мое место: твоя страна в огне, твой народ забивают на мясо. На какую жертву ты пошел бы ради шанса все изменить? Впрочем, если быть точным, выбор у меня имелся: заставить тебя сотрудничать пытками или хитростью. Из двух зол я выбрал меньшее. Думаю, второй вариант был бы хуже и для дела, и для тебя лично. Что ж… Полагаю, пункт второй нашего соглашения утратил свой смысл, не в моей власти вернуть тебя домой. Первый остается в силе. Мне по-прежнему нужен колдун-оружейник, а тебе, как ты уже понял, все равно надо жить как-то дальше. Все очевидно, не так ли?
— Не так очевидно, как тебе кажется, король.
Данила повернулся и пошел прочь. Собственно, теперь уже ситуация безвыходная: Роктис свалила, а ему осталось жить меньше недели. Ну и к черту.
Тут он вспомнил про усача, с которым бежал из концлагеря, министра-кузнеца, алхимиков, хромого рыцаря… Некрасивую изможденную девушку в концлагере, которая раздавала еду, обездоленных людей, усыпанные трупами сожженные деревни… Для него, Данилы, скоро все закончится. Но перед тем как уйти в обитель скорби, мрака и печали, он завершит начатое. Оружейное дело уже почти поставлено на поток, осталось научить алхимиков готовить гремучую ртуть, а генералов — воевать с применением огнестрела и артиллерии. Гоблины не смогут защитить свои танки пехотой, если у людей тоже будут дальнобойные
Внезапно мимо Данилы по коридору прожогом пронесся слуга, со всех ног бегущий к королю.
— Ваше величество, ваше величество! — услышал Разумовский его панический лепет. — С госпожой Роктис беда приключилась!
Он остановился, как вкопанный, так что сопровождающие гвардейцы едва не налетели на него. Беда? С Роктис? Она же свалила, разве нет? Данила повернулся и двинулся туда, куда поспешно направился король со своими телохранителями. Его собственные охранники потопали за ним.
На первом этаже уже столпилась небольшая кучка слуг. Разумовский еще с противоположного конца коридора увидел, как дверь отворяется, оттуда выходит целительница — тоже из эльфов.
— … Не в моих силах сделать что-либо. Она уже умерла, — расслышал Данила.
Он заглянул внутрь, прошел пару комнат. Приоткрытая дверь, у нее стоят все те же стражники. На Разумовского они покосились предельно недружелюбно, но пройти не помешали.
Комната оказалась спальней. Ее хозяйка, облаченная в ночную рубашку и укрытая одеялом, лежала под балдахином. У ночного столика на полу — разбитый графин и лужа вина, рядом валяется круглый пузырек, точно такой же, в каких Роктис приносила Даниле противоядие и яд. Видимо, она еще попыталась поставить пустую склянку на столик, но вместо этого немеющая рука сбросила графин.
Король, сгорбившийся и словно постаревший, молча стоял посреди комнаты. Заслышав позади шаги, он обернулся.
— Это ведь она проболталась о деталях твоего похищения? — тусклым голосом спросил Валлендел.
Данила молча кивнул.
— Как… как глупо… — сдавленно прошептал король, — столько лет среди нас провести и так и не понять, что люди имеют обыкновение прощать ошибки… Она так и не смогла научиться жить не по правилам своего Подземья… Как глупо…
Разумовский промолчал. Стоит ли рассказать королю, что Роктис вовсе не случайно «проболталась», а вполне умышленно? Уменьшит ли его скорбь известие о том, что его якобы верная приспешница предала своего сюзерена с потрохами? Вряд ли. Замена одной причины скорби на другую бессмысленна, а о мертвых — хорошо или ничего. Хорошего сказать нечего — потому Данила просто молчал.
Странная штука психика. Коварная паскуда, осознав свое поражение по всем статьям, альтернативе снова стать бродягой, которую нигде не ждут и нигде не примут, предпочла смерть. Из своей собственной руки приняла такую же смерть, какую уготовала Даниле, по сути, тем самым и ему приговор подписав. И вроде бы надо радоваться, что такая дрянь землю больше не топчет… А только на душе не радостно. Тут если кого и жалеть надо, так вроде бы себя, потому как срок и у Данилы истекает — но ему почему-то жаль Роктис. Могла бы себе спокойно жить, припеваючи, под покровительством Валлендела, да только натура толкнула на скользкую дорожку, и когда ведьма оступилась — предпочла, не дожидаясь расправы за предательство, сбежать туда, где палач уже не достанет. И прав король — как глупо.