Орнамент
Шрифт:
«Мама!» — девушка чуть зарделась.
«Ах! Еще такая молоденькая? Жалко этакую веточку в воду бросать!» — вздохнула Уйгелиха. Она скинула котомку и развязала мешочек.
«А оно не старое?» — засомневалась старшая. Видно было, что в пере она разбирается. Она ощупала его, стараясь размять пальцами. «Раз как-то заглянула я в подушку, почему это она такая легонькая и тонкая, и нашла там горсточку куриных перышек, да и те уже в труху рассыпались».
«Бабушка!»
«Только представьте себе! Уже вторая внучка замуж собирается. Бог даст, еще и правнуков дождусь.
«Мало? Так я еще могу принести» — предложила Никелиха.
«Если принесете, то милости просим!» — ответила средняя. — «А сейчас заходите в дом, перо нужно пересыпать и мешочек вам вернуть».
Так они и сделали. Мешочек ей вернули и за перо заплатили по справедливости. Раз речь идет о замужестве внучки или дочери, так уж гроши считать не приходится! Потом еще теплым кофе и хлебом с маслом ее угостили. А когда она доела, вышли все три ее проводить, и каждая по отдельности пожелала ей счастливого пути.
Мужик со сломанной ногой тем временем вздремнул, и теперь проснулся. Никелиха ушла уже на порядочное расстояние, но голос у него был сильный, и, приложив руки ко рту, он во все горло закричал: «Всего вам хорошего, кумушка! Разве я не говорил, что вас там приветят? Прав я был. Еще и счастья вам желают, столько счастья, что я бы с радостью с вами побежал, пошел бы с вами куда угодно. Слышите меня?» — крикнул он еще громче. «Если бы эта дурацкая нога не болела… Ведь не то смешно, что я скачу, а то, что сам над собой смеюсь».
Она несколько раз помахала ему рукой.
С той поры повсюду, где проходила, собирала она перышки и складывала их в мешочек, который подарил ей тот крестьянин. Часто она ходила просто так, побродить, ее тянуло к селам, где был достаток воды гусиные перышки, разносимые ветром, цепляются там за бугристую землю. Осенью, когда небо бывает ясным, из дворов и огородов, из фруктовых садов, отовсюду улетают припозднившиеся стайки певчих птиц, на лугах цветут безвременники, не напасшиеся досыта коровы возвращаются в сырые холодные хлева, где хозяин бросит им немного сена или кукурузных листьев, она ходила по деревням и спрашивала у хозяек: «У вас перо есть?»
«А сколько? Сколько бы вы хотели?»
«Ну, сколько?! Хотя бы на две подушки. Но если будет меньше, то мне и того хватит».
«Заходите!»
«Ах, какая вы добрая! Люди вам наверняка завидуют, раз вы по первой просьбе помочь готовы».
«Ну, вам я еще не помогла. Да и даром давать не собираюсь».
«Все равно, все равно. Вы к людям добры. Что себе, то и другим желаете. Такую женщину ценить надо, уважение ей оказывать».
«Как хорошо вы это сказали! Лучше уж я на свой счет ваши слова не приму, а то Господь меня накажет».
«Не накажет. За что же наказывать? Я долго уже среди людей хожу, знаю, что полагается, а что нет».
«И правда! Я вас и на прошлой неделе видела, вы целую перину несли».
«Две перины я тогда несла. Вот, видите! И снова я здесь!»
«Зачем вам столько пера? У вас что, семья такая большая?»
«Да, и семья большая. Семь
«Да уж, да уж».
«Вот куплю я перо, девки его пощиплют, а я потом продавать иду».
«В самом деле? И кто же все это покупает?»
«Трудно ли догадаться? Каждому хочется перинкой прикрыться, милая хозяюшка. Даже земля на Рождество белую шубку просит. А человеку вдвойне зябко, у него уже летом по телу мурашки бегают. Вот ему и хочется хотя бы в постели согреться».
«А выгодная это торговля?»
«Хозяюшка, да ведь дело не в выгоде, а в том, что людям холодно!»
«Вижу, какая вы мудрая. Все можете объяснить. Расскажите-ка еще раз про ваши трещотки, чтобы я и мужа могла этим повеселить!»
«Могу сказать лишь то, что их муж мой мастерит. Накануне Пасхи, бывает, бреду куда-нибудь ночью и как замечу церковного сторожа или мальчишку какого-нибудь, что так важно крутят трещотки, так засмеюсь и говорю — крути, крути! У меня дома твоя трещотка все равно раньше затрещала».
Да, вот так затейливо умела Уйгелиха с людьми поговорить, каждого могла речами и улыбкой к себе расположить, потому удача к ней и шла. Семь дочерей вырастила, они тоже перьевщицами стали. Пришли на очередь внучки и правнучки, потом близкие и дальние родственницы, множество женщин торговало пером и сейчас еще торгует. «Но их с каждым годом все меньше, поскольку меньше стало и кукурузы», — так говорил один крестьянин, которому пришлось вступить в кооператив, и это был ни кто иной, как Гергович, поскольку он тоже знает, что гусю нужна не только вода, но и трава, и кукуруза.
Гергович внимательно слушал и наверняка не ожидал такого быстрого конца, а тем более того, что и его имя будет вплетено в повествование. Он прижмурился, вытянул губы, видимо, собираясь рассмеяться, но перед тем набрал слишком много воздуха и уже не смог его удержать, с силой выдохнул, да так, что в носу засвистело и наверное даже зачесалось, поскольку он тут же стал свой нос тереть.
— Не смейся, — предупредил его Эвин отец. — Хотя бы перед чужим человеком воздержись.
Тот как будто хотел послушаться, состроил сокрушенную гримасу, но тем временем снова глубоко вдохнул, воздух и смех просились из него наружу, и он принялся дергаться в разные стороны и сипеть, изо рта у него выходили сначала неартикулированные звуки, постепенно они формировались в сухое «х», к которому примешивался и отзвук какого-то гласного, вроде некоего неполноценного «и», но нельзя сказать, что из этого возникал слог, а если и возникал, то какой-то очень размытый. Гергович снова вдохнул, но легкие уже не приняли воздух, и последовал долгий, мучительный кашель.