Орлиная степь
Шрифт:
Перебирая в руках телеграммы, Леонид с внезапным смутным чувством тревоги осведомился:
— Все от Дерябы?
Кивнув головой, Анька ответила:
— Чуть не каждый день получаю. — Слыхал. А зачем мне даешь?
— А ты читай, читай! Светло ведь. Там ничего особого — все про любовь. — Хвастаешься?
— Какое уж тут хвастовство!
— Но я не пойму, зачем мне читать про вашу любовь? — удивился Леонид. — Подумаешь, роман!
Анька нахмурилась и промолвила недовольным голосом:
— Зря я тебя сейчас похвалила!
— Но что же в них, з этих телеграммах?
—
Леонид стиснул в руках бланки и разом прижал их к своей груди.
— Как не его? — крикнул он вдруг сорвавшимся голосом — А чьи же?
— Не знаю чьи, а только не его.
— Ты хочешь сказать, что это не Деряба шлет тебе телеграммы?
— Да.
— Так кто же?
— Не знаю.
— А Деряба? По-твоему, он не в Москве? Где же он?
— Он здесь.
— Где здесь? Где? Где?
— Не кричи ты, дурной! — прикрикнула Анька и оглянулась по сторонам. — Я не знаю где, но я догадываюсь…
— Анька, умница ты! Анька! Анька! — весь горя и дрожа, приглушенно выкрикивал Леонид, хватая Аньку за руки. — А ты знаешь, у меня ведь тоже были такие мысли. Ой, думаю, здесь, здесь он! Да вот все слышу, — получаешь телеграммы. Значит, думаю, ошибся. Ну, Анька, целовать тебя или нет?
— Не надо.
— И ты думаешь, это он… убил Костю?
— Да.
Агрегат Тимофея Репки уже приближался к краю пахоты. Леонид бросился к трактору и, едва Репка остановился, сам рванул дверь кабины.
— Слушай, Тимофей, ты очень устал? Сможешь еще поработать?
Через минуту Леонид шагал на стан так широко, что Анька, стараясь поспеть за ним, то и дело принималась бежать.
Солнце уже скрылось за гребнем высокого метельчатого камыша. Днем над северным побережьем Бакланьего одиноко, с мягким шелестом проносились кряковые селезни, безуспешно разыскивая своих подруг, схоронившихся в дебрях лабз, в своих гнездах, да низко над камышовой глухоманью, ловко планируя, проплывали зоркбглазые болотные луни. И только непоседливые камышевки надоедливо сновали в сухих зарослях вокруг полянки, будто без конца рассматривая Дерябу и Хаярова, которые лежали здесь на изъеденных молью кошмах. А вот теперь, едва завечерело, всюду полезли с лабз на воду покормиться засидевшиеся на яйцах утки: они всюду булькали, плескались, осторожно подавали голоса. Первым поднялся с кошмы Хаяров.
— Пойдем, а? — предложил он Дерябе. — Нам ведь тоже кормиться пора.
— Обождем, — не сразу ответил Деряба; он лежал на кошме навзничь, прикрыв ладонью глаза, должно быть о чем-то мучительно думая.
— Да ведь жрать охота!
— Ну и утроба у тебя! Никак не насытишь!
— Это от безделья, ~ попытался оправдаться Хаяров. — Сидишь, сидишь тут, в этих камышах, как дикая выпь, ну и тянет на жратву… Да и чего мы жрем? Этой их… казахской мазней мне все кишки залепило! Сейчас бы рубануть с кило жирной ветчины — вот бы да!.. Пойдем, шеф, слышишь, уже дымком наносит с берега…
— Не ной ты над ухом! — сердито сказал Деряба и шумно перевернулся на бок, чтобы не встречаться с дружком взглядом.
Некоторое
— Дрейфишь ты, шеф, вот что!
Деряба не вскочил, как можно было ожидать, а лишь едва приметно дрогнул всем телом, а затем начал легонько скрести ногтями поваленный ветром камыш.
— Дальше…
— Дрейфишь, вот и не идешь на берег.
— Дурак ты! Зелень поганая! — заговорил Деряба, вероятно понимая, как опасно ему терять сейчас свой обычный властный тон. — Тебе бы только брюхо набить. А вдруг кто заедет на машине? Не успеешь и тягу дать!
— А ночевать там не боишься?
— Ночью нас не возьмешь. Как залают собаки, мы тут же в камыши — и след простыл…
— Врешь, и ночевать дрейфишь, да деваться некуда! — с внезапной решимостью напрямую отрезал Хаяров; выражение его орлиноносого лица стало особенно хищным. — Я давно вижу: сдала твоя кишка, того и гляди напустишь в штаны! Ненадолго же хватило твоей храбрости! Так чего же мы сидим здесь целых две недели? Чего ждем? Надо же уходить, пока не поздно!
Но даже и такие неслыханно обидные речи Хаярова не сорвали Дерябу с кошмы.
— Много ты понимаешь! — воскликнул он как бы с сожалением, явно избегая задираться с Хаяровым и тем самым обнаруживая свою слабость.
— Ну, хорошо, я согласен, сразу нельзя было уходить, — продолжал Хаяров, веря и не веря своим невеселым наблюдениям над Дерябой. — Нас могли схватить в любом месте, особенно на станции или в поезде… А через неделю, когда все успокоилось, почему не сигануть было отсюда? Молчишь?
— Ох, зелен ты, зелен! — проговорил Деряба и, неожиданно поднявшись, обтер грязными ладонями заросшее густой рыжей щетиной лицо словно продирал заспанные глаза. — Слушай, ты свистун, да мотай на ус! Нам надо было сразу же уходить отсюда…
— Но ты же говорил, что нас поймают!
— Говорил, да позабыл о психологии, — сдержанно, стараясь не уронить своего достоинства, признался Деряба. — Психология — мудреная наука. Ну, сам знаешь, кто из нас не ошибается? На ошибках учимся.
— Объясни толком, — угрюмо попросил Хая-ров; с некоторых пор он привык чувствовать себя с Дерябой на равной ноге.
— Маху дали! — ответил Деряба и замялся, почему-то не решаясь сразу открыть перед Хаяровым все карты. — Тут вот какое дело… Сразу-то нас, пожалуй, никто и не искал, вот как я теперь думаю… Подозрение было на этих трех горлопанов из Лебяжьего да на Ваньку Соболя, почему их и взяли. Подозрение было немалое, так зачем же еще кого-то искать? И они не искали… Мы могли тогда легко уйти. А помучились они с этими четырьмя балбесами — и схватились за головы. За кем вины нету, того сразу видно. Иной и сам на себя наболтает, а ему все одно не верят… Вот теперь они и поняли, что мы их направили по ложному следу. Спохватились и шныряют по всей степи. Не хотел тебе пока говорить об этом, да раз уж ты такой храбрый — получай. Соображаешь, как нелегко уходить теперь отсюда? Вот я и думаю.