Орланда
Шрифт:
Это был в точности тот же тип мужчины, который привлек его на перроне в Париже и в купе поезда: сорок лет, элегантный, уверенный в себе. Он держался очень прямо и стоял неподвижно (что предполагало полное владение собой), вставляя сигарету в длинный мундштук из пожелтевшей от времени слоновой кости. Этот жест пробудил одно из тех далеких воспоминаний, которые кажутся похороненными под спудом времен, но могут в мгновение ока обрести блеск и яркость: ей (Алине!) лет двенадцать — тринадцать, в ней просыпаются незнакомые желания, Морис Алькер, друг господина Берже — он часто приходил к ним обедать по воскресеньями, и смятение юной особы, которая
— Благодарю… — Незнакомец не скрывал удивления.
— Хороший концерт?
— Луи Грембер великолепен.
— А что во втором отделении?
Орланда смотрел прямо в глаза собеседнику, с удовлетворением отмечая про себя, что тот не отводит взгляда.
— У вас нет программки? Концерт Шумана.
— Чуть банально, вам не кажется?
— Я наслаждаюсь каждой нотой.
Ответ понравился Орланде: четко, личностно — пусть другие оспорят его мнение, он спокойно выслушает, но это не изменит сложившихся вкусов.
— Вы меня убедили. Я, пожалуй, останусь.
Зазвенел звонок, возвещавший окончание антракта. Красивый незнакомец вежливо кивнул и развернулся, уходя. Выждав мгновение паузы, Орланда последовал за ним в зал. Алина достаточно часто бывала на концертах, и он знал, что билетерши не дают себе труда останавливать входящих после антракта. Публики было немного, и Орланда нашел место за несколько рядов от интересовавшего его любителя классической музыки. Последовал привычный ритуал: вышли дирижер и пианист, зрители похлопали, солист сел, вытянул руки, собрался и так далее. Орланда, явившийся в зал вовсе не для того, чтобы слушать, был поражен тем, что сила и дивная красота музыки захватили его с первых же нот.
Послушаем несколько мгновений: Шуман прожил такую короткую жизнь, что мы просто обязаны уделить ему внимание. Время, секунда за секундой, убивает нас, а мы в нашей вековечной глупости не способны отбросить нетерпение. Ну же, ну, пусть скорее наступит завтра, дожить бы побыстрее до следующей недели, да когда же он придет, желанный миг! Беззаботная душа, он придет, этот миг! И пролетит, как вздох! Так не лучше ли насладиться настоящим? Остановись, вслушайся: твое сердце бьется, кровь щедрой струей течет по жилам, ты живешь, так радуйся, не говори, что счастье — будет, оно уже здесь и долго не продлится, каждый такт концерта улетает, когда одна сторона пластинки доиграет, ты сможешь поставить другую, но с жизнью этот номер не пройдет.
Орланда — ребенок, и он позволяет allegro vivaceувлечь его, ему не страшно быть непоследовательным,
А тот аплодирует — как и положено хорошо воспитанному человеку, потом начинает пробираться к проходу, останавливается, не выказывая ни малейших признаков нетерпения или раздражения, ждет, когда поднимутся две пожилые дамы, а те медлят, подбирая свои длинные шали, перекладывая из руки в руку сумочки… Орланда догоняет его на улице, когда тот останавливается, чтобы закурить.
— Так что вы скажете?
Тот не удивлен появлением молодого человека и даже коротко улыбается: ох, как же он сейчас похож на Мориса Алькера!
— Исполнение слишком романтично, — говорит он. — Играть романтично романтичное произведение — это плеоназм. Я бы принял подобную манеру для «Искусства Фуги» или «Музыкального подношения» — там есть парадоксальность, но Шумана следует интерпретировать строже.
«Вот те на! — говорит себе Орланда. Ему интересно. — Тут у нас совсем иной стиль, не то, что было в поезде, меня не отвергают, но необходимо «соблюсти протокол»… Соображай быстрее, не то будешь отвергнут».
— Не слишком ли оригинален ваш взгляд на вещи? — спрашивает он нарочито наивным тоном.
— Возможно. Не знаю. Я не музыковед.
— Играть Баха в романтичной манере? Мой преподаватель музыки ставил метроном.
— Метроном — правило, грамматика. Выразительность может развиться лишь при строгом соблюдении канона.
Орланда заметил, что его собеседник пропустил мимо ушей упоминание о преподавателе и уроках, что вызывало ассоциации о маленьком мальчике, сидящем на табурете, и отреагировал только на слово «метроном». Первый пункт протокола: да, мы можем говорить, но — внимание! — только о музыке, что вполне пристойно после концерта, и ничего личного.
Тем временем они уже шли вверх по улице Равенштайна — как если бы условились об этом заранее. Орланда старался поддерживать беседу, имея в своем распоряжении вкусы и образ мыслей Алины (чем он и воспользовался ничтоже сумняшеся!). «Уверен, этот человек, похожий на Мориса Алькера, ей бы тоже понравился, но она не посмела бы сделать то, что делаю я!» И он добавил, с внутренним смешком: «Возможно, она-то не была бы желанной гостьей!»
Когда они вышли на Королевскую площадь, незнакомец остановился перед машиной.
— Я собираюсь поужинать — не успел до концерта, — объяснил он.
Его слова не были приглашением — он отдавал инициативу молодому человеку.
— Какое совпадение! Я тоже голоден. Но куда пойти? Вокруг нет ни одного приличного заведения.
— На улице Гран-Серф неплохие рестораны…
— Да и сам квартал очень мил. Не возражаете, если я присоединюсь?
— Ни в коей мере. — Он открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья.
«Так! Если не оплошаю — сорву банк!»
Некоторое время они говорили исключительно о музыке — собеседник Орланды был почти профессионально эрудирован в этой области, и, какую бы злобу ни таил наш герой на свою «тюремщицу», он был благодарен ей за ее знания: сам он в свои двенадцать лет был далек от музыки.
Паркуя машину, собеседники перешли к сравнительному анализу достоинств разных школ восточной кухни и с обоюдного согласия выбрали китайский ресторан.
— Добрый вечер, господин Рено! — произнес, идя им навстречу, метрдотель безупречно европейского лоска. — Ваш любимый стол свободен.