Ориноко
Шрифт:
Звук этот, словно зловещее ворчание духов, исполнен был жестокого смысла, обретая не вызывавшее сомнений значение. Он возвещал смерть.
Мы оба вслушивались в одно и то же, и одни и те же приходили нам в голову мысли. Арасибо толкнул меня в бок, лениво протянул руку в сторону Серимы и как бы нехотя, с насмешкой пробормотал:
— Глупый Канахоло.
— Какой Канахоло?
— Э-э, — зевнул хромой, — ученик шамана. Глупый.
— Глупый?
— Глупый.
Помолчав, он снова заговорил вяло, вполголоса, словно больше
— Глупый Канахоло думает, что бьет в бубен на твою смерть, а бьет он на смерть другого…
— Конечно, ребенка Ласаны!
В горле Арасибо что-то забулькало, словно сдавленный смех.
— Не ребенка Ласаны. Он бьет в бубен на смерть Карапаны, но не знает об этом, глупый…
— Вздор ты несешь, Арасибо, вздор, — усмехнулся я горько.
— Карапана умрет сегодня… или завтра…
Он проговорил это нехотя, словно не мог отрешиться от неуместной шутки. Или я неверно его понял?
— Что ты плетешь, Арасибо?
— Карапана умрет сегодня или завтра… ночью…
В показной небрежности его голоса таилась какая-то скрытая жесткая нота, заставившая меня насторожиться. Только сейчас я поднял глаза на Арасибо и онемел: угрюмого оцепенения последних дней у него как небывало! Глаза его вновь горели прежней ненавистью, но, кроме ненависти, они так и светились необузданной радостью.
— Что с тобой? — вскочил я, удивленный.
Он упивался моим изумлением. Гримаса смеха искажала его лицо. Он явно что-то утаивал и теперь потешался надо мной, медля с ответом.
— Говори же, черт побери, Арасибо!
— Когда наш охотник идет на охоту, стрелы его не всегда отравлены ядом кураре — не всегда он есть в лесу. Приходится покупать его у далеких индейцев макуши и дорого платить бездельникам. Но в наших лесах растет свой яд, кумарава, хотя и не такой сильный, как кураре. Мы берем его, он тоже убивает.
— Говори дело, Арасибо!
— Я и говорю дело. Я говорю: кумарава тоже убивает. Коснешься их раз рукой, сразу образуется волдырь и бредишь как пьяный, коснешься их несколько раз — умрешь. Подлые листья…
— Давай по делу, Арасибо, по делу! Не тяни!
Он окинул меня медленным взглядом — вот каналья! — радуясь моему нетерпению.
— Ты очень нетерпеливый, Белый Ягуар! — забулькал он весело, щуря свои косые глаза. — Интересно, как бы ты себя чувствовал, Ягуар? Каждую ночь тебе в постель кладут лист кумаравы. А ты ничего не знаешь. Стонешь от боли, извиваешься, язвы на всем теле, на глазах чахнешь, гибнешь… Посмотри, вот такой маленький листочек!..
Арасибо развернул лоскут старой тряпки, который держал до того в руке, и показал мне какой-то комочек серо-зеленого цвета, полувысохший, увядший.
— Не трогай! — выпятил он губы. — Кумарава еще кусается, как скорпион!..
Потом вдруг, словно устав от шуток, он стал серьезен и выдавил из себя свистящим шепотом, указывая на ядовитый лист:
— Я нашел его в подстилке ребенка Ласаны… —
— Кто подбрасывал? — задал я бессмысленный вопрос, начиная что-то понимать.
— Он, он, Карапана!..
Я так и подскочил. Вот это открытие! Я в тот же миг оценил всю его важность. Поймать бы колдуна на месте преступления, вот это была бы победа! С меня снялись бы все страшные подозрения, а его полностью разоблачили бы как явного убийцу. В безумной радости я схватил Арасибо за плечи и тряс его без памяти, пританцовывая и смеясь. Наконец, запыхавшись, я выдавил из себя:
— Как же ты это открыл, дружище?
— А-а-а, открыл… Подумал, поискал…
— А ребенка… ребенка удастся спасти?
— Удастся.
Я готов был задушить этого уродца в объятиях.
— Волшебник! Умница! Ангел!
Когда мы наконец кое-как успокоились и вернулись к действительности, возник естественный вопрос — что делать дальше? Созвать на тайный совет друзей? Кого? Манаури, Арнака, Вагуру и никого больше. Негра Мигуэля? Нет, только индейцев — это дело племени. А Ласану? Ласану да, конечно.
Друзья были поблизости, на реке. Они готовили там шхуну для бегства на случай нападения со стороны Серимы. Они прервали работу и тут же пришли. Позвав Ласану, мы укрылись в моей хижине, и Арасибо поведал всем историю своего открытия. Как и у меня, первоначальное ошеломление у всех сменилось бурной радостью. Тяжкий груз свалился с меня и с моих друзей, но тут же мы поняли: теперь нас ждет самая трудная задача — вынести приговор шаману.
— Смерть! Смерть ему! — твердил Манаури, стиснув зубы.
Мы предполагали, что Карапана подбрасывал ядовитые листья через каждые две или три ночи, а поскольку найденный лист кумаравы уже высох, очередной визит шамана следовало ожидать этой ночью. Решили дежурить во дворе, сменяясь в полночь.
— Ты, Ян, исключаешься! — объявил Манаури. — Рана твоя еще не зажила.
Действительно, силы ко мне окончательно еще не вернулись, но я не мог оставаться в стороне в эту решающую минуту, и меня подключили третьим к первой смене Арнака и Арасибо.
— Надо решить еще один вопрос, — проговорил вождь после некоторого размышления. — Это удобный случаи его убить. Мы должны его убить.
— Должны! — учащенно задышал Арасибо.
— Кто с этим не согласен? — спросил Манаури, бросив на меня внимательный взгляд.
Арнак и Вагура молча кивнули головой в знак согласия, я тоже. Иного выхода не было — только его смерть.
— Я тоже хочу сторожить! — попросила Ласана.
— Сторожи! Конечно! — ответил Манаури. — Но не с нами на улице, а в своей хижине, возле ребенка…
Никто, даже самые близкие, не должны были знать о наших планах. Ласане поручили сжечь подстилку ребенка и положить ему новую в другом месте шалаша, но так, чтобы ее мать ни о чем не догадалась.