Орфей
Шрифт:
По реке, на фоне темного близкого склона Воробьевых гор, прошел последний трамвайчик. Горя огнями и звуча музыкой. И оттуда смеялись. И там танцевали. И там было вино, там было веселье.
…А в Мире умирали от голода и от обжорства, в Мире кончали самоубийством и подрывались на минах, в Мире грабили, насиловали и пытали.
А в Мире лгали и предавали, оскверняли и разрушали, продавали других и себя.
В Мире отравлялись реки, гибли планеты, гасли звезды, исчезали пространства, вымирали народы. И пролитые в Мире океаны слез не воскресили ни одного тем только, что были светлы и безутешны…
— Ни одного? — Спросив, Перевозчик красиво заломил бровь.
— Вы
— Отчасти. Мне это не всегда доступно. Ну, пусть по-твоему, — не воскресили. Будем считать, что имела место небольшая поправка того, что случилось вопреки тому, чему назначено было. Я ее произвел. Пришел-то ведь ты сам ко мне сейчас. Хотя это еще вопрос, кто к кому. — Он откинулся на изогнутой лавочке. — А как насчет того… как там? «Никогда ничего не просите, и в особенности у тех, кто сильнее вас…» Помнишь продолжение? «Сами предложат, и сами все дадут».
— Вы не предложите. Я согласен на всю жизнь остаться привязанным к одной единственной точке этого Мира. Учтите, что узнал я ее еще до нашего счастливого, — я улыбнулся довольно криво, — знакомства. Но если она так значима, то там же могут прожить, переломить свое предначертанное и… все они. Я не прошу у вас. Я ставлю условие и требую.
— Тогда это шантаж.
— Отчего же? Честный договор.
— Предопределенность не переломить никому… Ну хорошо, предположим и это. Предположим, я не напрасно собирал их и хранил, предвидя, как это водится у тебя, что ты рано или поздно обратишься ко мне с этой, признаться, не совсем понятной мне просьбой. В будущее мне заглянуть не дано, но кое-какие мелочи я иной раз способен уловить. В моих возможностях переправить всех их туда из мест, где они… возможно, сейчас содержатся Скажи, а чем же это будет отличаться от идеи Территории? От «Объ-екта-36»? А как поступить с остальными Территориями? С теми, тебе лично не известными, кто собран там? Я искал тебя долго, Территория устроена не одна. Что им скажешь, когда окажешься лицом к лицу? В любом случае это опять будут только слова. Но твои. Они лучше?
Я смешался. Нет, это будут не только слова. Это будет жизнь. Тут, у нас, в нашем Мире. Да. И не будет стен. Судьба должна настигать свободного человека… Фу, ну до чего ж красиво! Слишком. Но что же я скажу действительно?
Я открыл рот.
— Правду, — сказала Ежик из-за букета, который уже начал вянуть. — Я не знаю людей, о которых вы говорите, но Игорь всегда говорит правду. А если пишет… Ну, чересчур присочиняет, у него получается… не очень хорошо. Он сам называет — «семечки». Ты прости, Гарь, я бы тебе все равно сказала.
— Правду… — Перевозчик пожевал губами, — Не знаю тогда, что они услышат для себя нового. А ведь не соврешь — не расскажешь, верно, Игорь? Твой, откровенно говоря, весьма сомнительный интерес в предстоящей сделке мы выяснили. А мой? Что вы можете предложить покупателю, господин главный заступник всех обиженных?
Я молчал. Наверное, весь пар у меня уже вышел.
— Душу заложишь?
— Это не получится, — опять подала голос Ежка. — Видите цветы? Пион — цветок с историей. У врача Эскулапа был ученик по имени Пеон. Чудодейственным растением, которое одному ему было известно, он исцелял все болезни и отвращал злые силы. От зависти Эскулап приказал умертвить Пеона, но милостивые боги сохранили ему жизнь, превратив в чудесный цветок. В присутствии пионов темные дела вершиться не могут.
— Это тоже придумал Игорь?
— Без меня придумали. А душу я заложил давно. Иногда кажется — до рождения еще
— Правильно кажется.
— Знаете,
— Договаривай. И Миру.
— Теперь вижу, вам это все — что-то вроде забавы. Да по-другому и быть не могло. Кто здесь по-настоящему чужой, так это вы.
Ей-Богу, не хотел его обидеть. А получилось. Я не хотел. Мы с Ежкой встали. Вот теперь терять нам совершено нечего. И Гордеев еще масла в огонь подлил:
— Далеко ходить и не придется. Обратите внимание, как местность обезлюдела, никого поблизости нету. Полчаса назад сколько было. Нам не хотят мешать, интересуются, до чего мы договоримся.
Я заозирался. Освещенный фонарями асфальт, парапеты просматриваются в обе стороны. И никого, как вымерла гуляющая публика.
— Мы… под контролем?
— Я бы выразился — наблюдением. Контроль вряд ли. Привыкайте, Женя и Игорь, как бы ни повернулось, вам это предстоит на долгие года.
— Женю я им не отдам, — вырвалось у меня. Перевозчик выразительно на меня посмотрел и оставил без комментариев. Сказал:
— А вот в данный момент там слышат, как ты, Игорь, прелести жизни на лоне природы расписываешь. Ты преимущественно об этом только что и говорил, нет? Полюбуемся на воду.
Мало понимая, мы с Ежкой прошли следом за ним. Внизу под набережной было темно и беспокойно. Тянуло сыростью и холодом. И по-прежнему никого вокруг, даже тишина какая-то неспокойная, и городской гул почти пропал.
— Да будет так, Высокая договаривающаяся сторона! Ваши условия приняты без поправок… — Засмеявшись, он перебил сам себя: — Я иной раз просто поражаюсь собственной уступчивости. Это к тому, что с моей стороны не поторговаться — грех был величайший. Но не стану тебе больше голову морочить. И вам, Женя. Как однажды мне сказало одно дружелюбное существо: ты угадал и здесь, Перевозчик. Ты, Игорь, тоже умеешь угадывать не хуже. Вчера мне пришлось доказывать это в одной интересной беседе. Упорно доказывать… Слышите? — вдруг спросил.
Я ничего не слышал. Ежка тихо качнула головой. Не уверен, но, по-моему, под противоположной гранитной стенкой, чуть левее, стояло что-то вроде лодки. Большой. Или даже двух. Катера.
— Водная милиция. Подстраховка. Но где двое, там и третий? Их штук десять на всю акваторию в городском пределе и осталось.
Гордеев снова прислушался. Теперь мне показалось, что и я что-то различаю.
— Как хотите, ребята, но вам придется немножко попрыгать. Никак по-другому не выходит вас сейчас отсюда убрать. Причин для особенного волнения нет, хотя твой друг Веник на тебя, Игорь, очень зол. Проблема в том, что прикрыть вас теперь некому. Главное лицо с той стороны, о котором ты, Игорь, думаешь… выведено. Вы можете попасть не к тем. Тоже ничего особо страшного, но ведь мы договорились несколько об ином. Получится, что я не выполняю свои обязательства.
— Мы уже договорились? — только и нашелся я.
Ежка держалась за мою руку, я взглянул на нее с тревогой.
— Но все, я думаю, пройдет хорошо. Все, ребята! Вперед! Позже договорим.
Здесь к воде — я не заметил сразу — сбегали лестницы. Гордеев подтолкнул нас к одной из них. На реке вспыхнули три огня — треугольником, белый выше, красный и зеленый ниже, справа и слева. Длинный катер, сверкая мигалкой, включившейся вместе с топовым и бортовыми, сперва прошел в нескольких метрах, а потом отчего-то кормой попятился к нам. С него махали рукой. Я прыгнул и обернулся, протягивая Ежке обе руки. По инерции катер стукнулся плоской кормой в камень. Нас шатнуло, Ежка вцепилась в меня. Под днищем раздался скрежет.