Орельен
Шрифт:
— Что «и»? Не могла же я вас забыть только потому, что видела в Булонском лесу?
— Нет, но… Откуда же вы можете знать, идет ли мне смокинг?
Мэри с удивлением посмотрела на Орельена. Потом, видимо, вспомнила, откинулась на спинку козетки, чтобы удобнее было хохотать, и залилась пронзительным смехом…
— Во-первых, всегда полезно сказать это мужчине: он заинтригован, рад, польщен; во-вторых, чем мы рискуем? Смокинг идет любому мужчине гораздо больше, чем пиджак…
Госпожа де Персеваль искоса посмотрела на гостя, желая убедиться,
— Но что касается вас лично, то я вас видела дважды или трижды в смокинге, вы были с мадам Неттанкур.
Он смущенно пробормотал «да?», вызвавшее новый взрыв смеха; Мэри де Персеваль решила, что наступил момент усилить его смущение.
— Видела. А вы, естественно, не заметили моей особы, ведь вы привыкли, что все глядят на вас…
— Клянусь, я действительно… хотя, впрочем, припоминаю… на концерте Стравинского.
— Нет, в «Беф».
— Ну, там такая толкотня…
— А еще на вечере этой дадаистской танцовщицы.
Орельен поспешил снова прибегнуть к надежному оружию дерзости:
— На концерте Кариатис? Возможно… но я был во фраке.
Госпожа де Персеваль метнула на гостя быстрый взгляд — так глядит охотник на прыжки вдруг увильнувшего оленя, прыжки явно бесполезные, но все же оттягивающие смертельный удар.
— Какая хорошенькая эта Диана Неттанкур… хотя немного недалекая… Вы, кажется, ее сильно любите?
Орельен хотел сказать: «Но ведь это было в прошлом году», — однако счел такой ответ проявлением трусости и выразил свою мысль следующими словами:
— Уверяю вас, она очаровательная женщина.
— О, я ее прекрасно знаю. Мы с ней — одного поколения.
И снова Орельен подумал, но не выразил своей мысли вслух: «Гм! одного поколения… понятие растяжимое!..» Не важно, что произнес он на самом деле; огонь, зажегшийся на мгновение в его глазах, как бы довел до собеседницы этот внутренний монолог. Она скрестила ноги, и потревоженное золото открыло ее колени. Госпожа де Персеваль знала, что делает. Орельен тут же скосил глаза.
— Диана прекрасно выглядит для своих тридцати шести лет, — продолжала она. — В сущности, мы обе могли бы быть подругами вашей матушки.
— Моя мать очень любила маленьких девочек.
— Льстец…
— Мне тридцать лет.
Орельен закусил губу — этого уже говорить не следовало. Он попался на удочку и позволил увести себя от главной цели их разговора: ему необходимо было знать, почему эта дама вдруг пригласила его к себе. Он нахмурился.
— Мы совсем забыли о смокинге. Кто же, к моему счастью, напомнил вам обо мне?
Хозяйка явно избегала прямого ответа на вопрос и натянула подол платья с таким видом, будто взгляды Орельена ее испугали.
— О, я прекрасно знаю, ради кого вы явились сегодня ко мне!
— Ради кого же?
— Вы сами знаете, невозможный вы человек,
Он почувствовал себя окончательно сбитым с толку. И запротестовал.
— Нет, нет, — перебила его госпожа де Персеваль. — Я знаю, кто вас сейчас интересует, и это вовсе не Диана Неттанкур… Вот ее вы и увидите… Раз уж так, я сама стану вашей сообщницей!
Она вздохнула. Орельен рассердился, но побоялся выказать свой гнев и жалобно воскликнул:
— Вы говорите просто непонятные вещи! Конечно, я пришел, чтобы видеть вас, я совершенно не знаю, кого вы ждете, впрочем…
— Успокойтесь же, она придет.
— Да кто она? Уверяю вас, ее вообще не существует.
— Чудесно, чудесно, продолжайте скрытничать! О, вы, я вижу, настоящий джентльмен! Только не смейте говорить, что вы явились ради меня.
Тут надо бы доказать свое чистосердечие, бросить какую-нибудь неотразимо любезную фразу, впрочем, вполне искреннюю… Что явился он не ради самой госпожи де Персеваль, но все же ради ее восклицательных знаков. Всякому любопытно познакомиться с женщиной, которая так щедра на восклицательные знаки. Возможно, слова его не встретили бы любезного приема. И все-таки он непременно сказал бы что-нибудь в таком духе, но в эту минуту в гостиную вошли.
Вошел юноша лет двадцати с небольшим, в светло-сером нечищеном пиджаке, в грязных туфлях и мятых брюках без намека на складку. По-мальчишески худой, с пышными, закинутыми назад волосами и бледной, очень подвижной физиономией.
— Вы опоздали, Поль, и даже не потрудились переодеться, — заметила госпожа де Персеваль, протягивая ему для поцелуя кончики пальцев. — Вы не знакомы? Поль Дени — поэт… Мосье Орельен Лертилуа…
— Очень рад… Вы прекрасно знаете, Мэри, что мой смокинг вышел из строя…
— Нет, не знаю. Что такое с ним случилось?
— Да я вам уже три раза объяснял… Я прожег смокинг горелкой Бунзена…
— Что это еще за нелепая выдумка?
— Никакой тут выдумки нет… просто прожег горелкой Бунзена…
— Смокинг и горелки Бунзена уживаются, Поль, только в современной поэзии.
— Я же вам говорил, что случилось это вечером в лаборатории…
— Следовательно, теперь, отправляясь в лабораторию, вы надеваете смокинг?
Мэри де Персеваль повернулась к Орельену:
— Поль Дени не ограничивает себя рамками поэзии. Он еще замораживает всяких рыб и змей в Институте океанографии.
— Я сейчас работаю над установлением точки замерзания жидкостей в организме животных, — повернувшись к Орельену, сказал вновь прибывший доверительным тоном, который так не вязался с его манерой разговаривать с хозяйкой дома. — Я нарочно надел смокинг, чтобы не возвращаться в Аньер и не заставлять вас ждать, ведь мне нужно было сидеть в лаборатории до восьми часов с моими злополучными аксолотлями… Уходя, я решил проверить, все ли в порядке, повернулся, а горелка Бунзена не была потушена…