Ордо Ксенос
Шрифт:
Собравшись со всеми остававшимися силами, я улыбнулся и сказал ему, что его сестричка сочла меня более умелым любовником, чем его самого.
Иглы впились в мое лицо. На какое-то время я снова отключился.
— … не убил его! — услышал я шипение Лока, когда сознание вернулось. По лицу расползалась тупая боль.
— Посмотрите-ка! Посмотрите на него! И где же теперь твоя самоуверенная улыбочка, ничтожный выродок?
Я не ответил.
Лок наклонился так, что мы уперлись лбами и я мог видеть только
— Иглы ее убрали, — прорычал он, и мне в нос ударило отвратительное дыхание, провонявшее обскурой. — Я только что выжег несколько точек на твоем лице. Ты никогда уже больше не сможешь улыбаться.
Я хотел было сказать ему, что и без того не часто улыбаюсь, но передумал. Вместо этого подался вперед и укусил его за губу.
Он завопил, пытаясь вырваться. Кровь била струей. По моей голове и груди отчаянно замолотили его кулаки. Длинные рыжие волосы хлестнули меня по глазам. Наконец ему с ревом удалось вырваться. Я выплюнул на пол кровь и основательный кусок его нижней губы.
Лок отшатнулся назад, обхватив свободной рукой порванную пасть. А затем снова набросился на меня с кулаками. Удары в живот, в пах, в челюсть… Последний был такой силы, что чуть не свернул мне шею.
Потом я почувствовал, как иглы вонзаются под ребра с левой стороны, и меня окутала агония.
Лок выкрикивал какие-то ругательства. Я снова потерял сознание.
И пришел в себя, задыхаясь и испытывая мучительную боль, когда Уризель оторвал от меня Лока, отшвырнув того к стене камеры.
— Он нужен мне живым! — закричал Уризель.
— Посмотри, что он сделал! — невнятно произнося слова, пожаловался Лок.
— Надо быть осторожнее, — сказал Оберон Гло, подходя ближе.
Он склонился, чтобы осмотреть меня, и я взглянул в его надменное львиное лицо, бородатое, мощное, властное.
— Он уже одной ногой в могиле, — раздраженно произнес Оберон. — Говорил же вам, дуракам, что мне нужны ответы!
— Так спрашивай меня сам, — прохрипел я.
Лорд Оберон поднял брови и уставился на меня:
— Что привело тебя в мой дом, инквизитор?
— Понтиус, — ответил я.
Игра была рискованной, и шансы не обнадеживали, но имелась некоторая вероятность того, что это слово автоматически убьет их, как убило Саймона Кротса. Но, как я и подозревал, этого не случилось.
— Прилетел со Спеси?
— Там я уничтожил Эйклона.
— Все равно мы отказались от этой затеи. — Лорд Оберон отстранился от меня.
— Что такое Понтиус? — спросил я, попытавшись и не сумев направить Волю. Боль заглушала все остальное.
— Вряд ли я тот человек, который развеет твое неведение, инквизитор, — ответил Оберон Гло, оглядываясь на Уризеля, Лока и курильщика. — Не думаю, что ему известно об истинной причине. Но хочу убедиться. Тебе можно доверить тонкую работу, Лок?
Лок
Затылок онемел. Сосредоточиться стало практически невозможно.
— Игла на указательном пальце вошла прямо в теменную борозду мозга, — напевал Лок мне на ухо, — что оказывает непосредственное воздействие на центр правды. Теперь ты не можешь солгать, несмотря ни на что. Так что тебе известно об истинной причине?
— Н-ничего… — заикаясь, произнес я.
Он качнул иглой, и в моей голове вспыхнула боль.
— Как тебя зовут?
— Грегор Эйзенхорн.
— Место рождения?
— Мир ДеКере.
— Первое сексуальное завоевание?
— Мне было шестнадцать, служанка в школе…
— Твой самый большой страх?
— Человек с пустыми глазами!
Все ответы были правдивы, все вырывались непреднамеренно, но последний удивил даже меня самого.
На этом Лок не закончил. Он еще раз пошевелил вставленной иголкой и проник в заднюю часть моей шеи остальными, так что все мое тело парализовало и по венам потек лед.
— Что тебе известно об истинной причине?
— Ничего!
Сам того не желая, я заплакал от боли.
Горгон Лок продолжал допрашивать меня в течение четырех часов… по меньшей мере четырех часов. А что было потом, не помню.
Вновь придя в себя, я обнаружил, что лежу на холодном рокритовом полу. Каждый нерв моего существа заполняла тянущая боль, каждый мускул — слабость. Я едва мог шевелиться. Никогда прежде мне не приходилось испытывать такой жуткой боли и отчаяния. Никогда я не чувствовал себя так близко к смерти.
— Лежи спокойно, Грегор… ты с друзьями… — проговорил знакомый голос.
Эмос.
Я открыл глаза. Убер Эмос, мой верный архивист, смотрел на меня с состраданием, которое не могли скрыть даже аугметические очки. На его скуле расплывался синяк, а красивые одеяния были порваны.
— Лежи спокойно, старый друг, — убеждал он.
— Ты ведь меня знаешь, Эмос, — сказал я, медленно садясь.
Это оказалось непростой задачей. Некоторые группы мышц наотрез отказывались работать, и меня чуть не вырвало.
Я посмотрел вокруг затуманенным взором.
Сидел я на полу цилиндрической рокритовой камеры. С одной стороны этого цилиндра имелся люк, а с другой — подъемная решетка. Эмос присел на корточки возле меня, а за его спиной, глядя на меня с подлинным беспокойством, застыла Елизавета Биквин в разорванном платье. Опершись спиной о стену и сложив руки на груди, стоял Хелдан, а возле люка жались Махелес и четверо других сопровождавших нас посланников Гильдии Синезиас. Все они были бледными, с опухшими глазами, словно только что плакали. Бетанкора в камере я не обнаружил.