Опыт

Кайдош Вацлав

Когда стемнело, загремел ключ. Слуги внесли блюда с дымящейся пищей и запотевшие бутылки. Они поклонились ему, и это вернуло ему уверенность. Доктор ел и пил, и ему было очень весело.

Потом он снова стоял перед князем, и у старика не было ни компресса, ни губки. Он смеялся и предложил доктору сесть.

– Прости, почтенный друг, тебе пришлось поскучать... Дочь моя спит, и лоб у нее холодный, тебя, наверное, послал всемогущий.

Священник в черно-белой сутане кивал в такт благодарственным

словам. Доктору стало неприятно.

– Ах, нет, нет, ваша светлость. Это долг христианина и врача - помогать страдающим...

– Достоин делатель мзды своей, - бормотал монах.

Князь всхлипнул.

– Ты великий человек, доктор... Но можешь ли ты предохранить перед божьим гневом? Есть ли у тебя средство, чтобы отогнать болезнь заранее? Люди у меня умирают, и поля опустели. Кто их будет обрабатывать?

– А кто заплатит десятину?
– спросил монах, перебирая четки костлявыми пальцами.

– Есть у тебя такое средство?
– настаивал князь.

– Есть, - ответил доктор, и глаза у них алчно заблестели, - но с условием...

– Согласен заранее, - начал было князь, но монах сжал ему руку и спросил:

– С каким, милый сын мой?

– С тем, что вы создадите царство божье на земле.

Молчание. Князь переглянулся с монахом. Доминиканец перекрестился и провел языком по губам.

– Мы не печемся ни о чем другом, сын мой, - тихо сказал он.

Доктор нажал кнопку на яйцевидном предмете и положил его на стол. Они видели это, но ни о чем не спросили.

– Тот, кто примет мое лекарство, забудет обо всем, что было, - сказал он.
– Его мысль станет чистой, как неисписанный пергамент. Тот, кто примет это лекарство, не будет знать болезни, и его уста не произнесут слов лжи...

– Когда грозит смерть, то это условие не тяжело, - сказал князь.

Но глаза у монаха сощурились.

– Только бог всемогущий имеет право определять меру страданий, которыми грешники покупают свою долю в царствии небесном. И не человеку изменять его пути, - подчеркнул он.
– От чьего имени ты говоришь, доктор? неожиданно прошипел он.

Доктор окаменел, по спине у него прошел холод. Во что втянул его таинственный посетитель? Иногда он не сомневался в том, что это дьявол, иногда его речи звучали как райская музыка. Но разве сатана не сумеет превратиться в агнца, чтобы скрыть свои волчьи зубы?

Князь поднял руку, и лоб у него стянулся морщинами.

– Ты говоришь, они все забудут... Это значит - забудут и то, кто господин и кто слуга, забудут о податях и десятинах и о ленных обязанностях?..

Доктор наклонил голову.

– Только бог может править судьбами людей, - строго произнес монах, впиваясь взглядом в лицо князя.
–

А тот, кто своевольно захочет вмешаться в дела божьего провидения, пойдет в адский огонь и в море смолы кипящей... Так вот, если они забудут, что должны служить тебе, Альбрехт, - насмешливо обратился он к князю, - то кто будет защищать тебя? Кто защитит тебя от мести врагов? Да и ты был бы рад забыть обо многом, правда?
– Его аскетическое лицо скривилось в усмешке, и князь скорчился, как под ударом бича.

Монах обратил свой горящий фанатизмом взгляд к доктору.

– А тебе, посланец темных сил, я говорю тут же и от имени божьего, что скорей позволю всему населению города умереть от чумы, чем позволю тебе закрыть им путь к вечному спасению...

Князь опустил глаза и слабо кивнул.

Доктор весь дрожал; он медленно отступал к двери, но сильные руки схватили его и снова подтащили к столу. Мрачное лицо доминиканца не предвещало ничего доброго.

– От чьего имени ты говорил? Кто тебе дал волшебное средство? Кто приказал тебе смущать добрых христиан?

Несмотря на свою молодую внешность, доктор был стар. Убийство, бегство со страшным спутником, угроза костра - все это было слишком много для него. Он знал, что тот, кого инквизитор так допрашивает, уже не сможет оправдаться.

Он кинулся к столу, где пылало голубое яйцо, но монах оказался проворнее.

– А, - вскричал он, - так это и есть дьявольский амулет!
– И, сильно размахнувшись, швырнул яйцо о каменный пол так, что оно разлетелось на тысячу осколков. По комнате прошла какая-то волна, слово отзвук далекой музыки.

Доктор упал в кресло, побелев как мел. Он видел, что погиб.

– Это не я, я не хотел, нет, - бормотал он, и по щекам у него текли слезы.
– Это он меня соблазнил, он, дьявол... Он вернул мне молодость, молодость! А-ах!
– Он положил руки на стол и уронил на них голову, горько рыдая.
– Я знал, что это обман, и все-таки поддался ему... Он возвел меня на верх горы, а потом сбросил в пропасть...

В голосе у него звучала такая искренняя "скорбь, что оба слушателя вопросительно переглянулись.

Монах отпустил стражу движением руки и заговорил:

– Больше радости в небесах об одном обращенном, чем о тысяче праведников... Мне кажется, ты раскаиваешься в своем проступке... а церковь не жестока, церковь - это мать послушных детей...

Доктор приподнял голову и непонимающе смотрел на него.

– Ты спас дочь его светлости. Быть может, это было делом дьявола, ибо и дьявол противно своему замыслу может иногда творить добро...
– Монах выжидающе умолк.

– Добро?
– пробормотал доктор.