Опимия
Шрифт:
– Что произошло?
– Не знаю, спроси у Петрея.
– Я тоже ничего не знаю, клянусь Геркулесом! Не могу протолкнуться вперед… Хотел бы…
– Да что случилось?
– Думаю, что-то серьезное, клянусь Юноной Монетой!
– Серьезное?.. Лучше сказать – ужасное!
– Кто это говорит, о боги? Кто?
– Авдений, клянусь Геркулесом! Авдений был рядом с претором Помпонием, когда прибыл гонец.
– Гонец? Что, гонца прислали?
– А ты разве не знаешь?.. Вестник из лагеря Фламиния.
– Нет, от Гемина. Гонец
– И что нового?
– Было сражение?
– Ганнибала разбили?
– Да когда же прикончат этого варвара?..
– Что, убили этого коварного и хитрого карфагенянина?
– Я искренне верю в Гая Фламиния. Он человек открытый, смелый, честный, друг народа, противник патрициев [2] …
– Что до меня, то я ему нисколько не верю…
– Он заносчив и легкомыслен…
– Поносит богов…
– Груб и нечестив…
2
Тит Ливий. XXI, 63.
– Да ладно, скажите же наконец, что за вести привез из лагеря гонец?
– Нас разбили…
– Эй, спишь, что ли? Тебе, верно, привиделся дурной сон?
– Я говорю правду, клянусь Юпитером Феретрием… Правду… Консул Фламиний и его армия разбиты… в пух и прах…
– Ужасное несчастье… Резня…
– Уверяю тебя, это была вторая битва при Аллии…
– Да ты, святотатец, издеваешься над богами-покровителями Рима! Они никогда не допустили бы столь страшного события.
– Боги наслали на нас беду за наше неверие…
– О какой это беде вы говорите? – спросил один из только что подошедших.
– Наши войска разбиты… Погибли оба консула…
– А их армии разбежались…
– Десять тысяч римлян убито.
– Ливии Космиций слышал, будто ферентарий упоминал про двадцать тысяч!
– Да нет, тридцать, на нашу беду. В том убеждал меня Тит Вергунтей, а он был рядом с претором, когда прибыл посланец.
Так судили горожане в толпе, которая непрерывно присоединялась к той кучке, что стояла у ступеней курии. Легко представить уныние, охватывавшее людей, и возраставший, ширившийся с каждым мгновением страх, да оно и понятно.
А тут еще, удесятеряя неизвестность, страх и людской ор, по следам ферентария подоспели два верховых легионера, подавленных, выбившихся из сил, верхом на взмыленных лошадях, облаченных в доспехи, поскольку состояли они в тяжелой кавалерии, полагавшейся каждому легиону.
Возле курии легионеры спешились, справились о преторе и, отвечая обрывками слов на вопросы окруживших их людей, не без труда растолкали, ожесточившись, взволнованную подозрениями да слухами нахлынувшую на них толпу и проложили себе дорогу в курию.
А в это время на ближайшей площади Комиций, а точнее, возле статуи Пифагора, сошлись двое мужчин, остановились друг против друга; каждый смерил встречного взглядом,
Площадь Комиций была в это время пустынной, потому что находившиеся там люди, занятые беседой или просто гулявшие, привлеченные шумом, последовавшим за прибытием гонца из военного лагеря, бросились к расположенному чуть ниже форуму, спускаясь по короткой, но широкой лестнице, соединявшей две площади.
– Варвар! – воскликнул тот из двух встретившихся людей, что был помоложе.
– Осквернитель, – ответил другой глухим голосом, и на лице его изобразилось презрение; слово это он выдавил с довольно-таки скверным произношением, выдавая слабое владение латинским языком.
Тот, что помоложе, в свои двадцать восемь лет был крепко сложен, довольно высок и строен, элегантно одет; черты его лица были правильными и выразительными, цвет кожи у него был умеренно-смуглый, глаза темно-карие, живые, поблескивающие искорками. Кудрявые светло-каштановые волосы отличались густотой, борода была подстрижена с большой тщательностью. По способу носить тунику и украшенную узкой полосой тогу молодой человек казался принадлежащим к сословию всадников. По его виду легко было понять, что молодой всадник всеми средствами хочет подчеркнуть данную ему природой красоту.
Другой мужчина, одетый по римской моде в белую тунику и тогу зеленоватого цвета, небрежно заброшенную за плечо, ростом был тоже высок, худощав, но мускулист и, кажется, очень силен. Лицо его было таким смуглым, что с первого взгляда в человеке этом узнавали африканца. Нос его был слишком велик у ноздрей и слегка вздернут; пухлые, выступающие вперед губы, угольно-черные маленькие зрачки, точно такие же, грубые, как свиная щетина, курчавые и короткие волосы делали африканца непривлекательным.
Оба этих человека стояли молча, окидывая один другого далеко не дружелюбными взглядами.
Первым, медленно и тихо, заговорил всадник:
– Значит, ты еще в Риме, Агастабал?
– Да, и не уеду отсюда, пока ты, Луций Кантилий, будешь…
– Молчи, ради Юпитера Всеблагого, Величайшего, – поспешно прервал Агастабала Луций, с опаской оглядываясь. – Молчи, заклинаю твоими богами, злой карфагенянин!
На этот раз Агастабал повел вокруг испуганными глазами и проговорил энергично, но приглушив голос:
– Молчание за молчание… или смерть за смерть!
Лицо римлянина исказилось судорогой, глаза сверкнули пламенем страшного негодования, и правая рука невольно потянулась к поясу, стягивавшему тунику на талии, явно в поисках рукояти скрытого там кинжала.
– Берегись своих врагов, римлянин, – вымолвил карфагенянин, отступив на шаг, – и смотри, если…
– Ты, значит, не хочешь покинуть Рим, гнусный шпион?
– Я уйду вместе с Ганнибалом, но только тогда, когда Ганнибал разрушит и сровняет с землей твой проклятый Рим, – издевательски ухмыльнулся в ответ карфагенянин.