Операция «У Лукоморья…»
Шрифт:
– Я тоже… – буркнул Чебурашка и загремел ключами.– У меня тоже долг… Хозяйство большое… за всем углядеть надо…
Домовой повторил путь Никиты Авдеевича по ступенькам и зачем-то пополз под крыльцо.
– Долг,– пробормотала Центральная,– у всех какой-то долг… а мы чем хуже? А ну-ка напрягитесь,– обратилась она к Правой и Левой.
– Наш долг быть с папой,– уверенно заявила Правая.
– И охранять его от Кощея,– добавила Левая.
– Так мы ж на него работаем,– ахнула Центральная.
– На кого?
– На Кощея,– растерянно прошептала Центральная,– и наш долг съесть папу…
Из-под крыльца высунулась ушастая
– Сдается мне, морда твоя… – домовой попытался упереть коротенькие ручки в бока,– …помятая.
– Это почему помятая? – обиделась Центральная.
– А потому что мы тебе ее сейчас помнем,– пояснила Левая.
– С двух сторон,– уточнила Правая.
Никита Авдеевич имел феноменальное чутье на любой намек назревающей смуты и драки и, как правило, никогда в стороне не оставался. Недолго думая, он вонзил свой клюв в лапу Горыныча, вокруг которой ходил дозором. Илья, почувствовав, что запахло жареным, закинул Чебурашку на крыльцо, схватил в охапку петуха и поволок его от греха подальше.
– Поостынь тут немного,– пробормотал он, прислоняя вояку к срубу колодца. Петух клюнул и его. На это ушли последние силы. Клюв застрял в трещине разбухшего от влаги бревна. Никита Авдеевич отключился, повиснув грязным, пыльным комком перьев на срубе. Илья этого уже не видел, ибо спешил на шум драки, разгоравшейся у крыльца. Правая и Левая дружно мутузили Центральную. На перилах стоял Чебурашка с поднятым над головой черпаком.
– Ты Центральная? – интересовался он у каждой из мелькавших перед ним драконьих морд. Морды не отвечали. Им было не до того.– Ты Центральная? – чуть не плача, вопрошал домовой и, наконец отчаявшись добиться ответа, принялся лупцевать по всем подряд. Ковшик начал быстро выворачиваться наизнанку.
Разборка длилась недолго. К моменту возвращения Ильи длинные шеи дракона переплелись в немыслимый клубок, из которого торчали оскаленные драконьи морды с выпученными глазами. Которая из них была Правая, которая Левая, а какая Центральная, разобрать было абсолютно невозможно. Вошедший в раж Чебурашка спрыгнул с крыльца на клубок и упоенно стучал по головам ковшиком, переползая по очереди от одной к другой. Головы молча терпели издевательства домового и только обалдело моргали при каждом ударе. Илья сдернул с клубка зверствующего Чебурашку и отнял у него черпак.
– Пусти,– запыхтел, пытаясь вырваться, домовой,– они мне скажут, которая из них Центральная.
– Я,– сообщила голова с двумя симметричными фингалами под глазами.
Чебурашка дернулся за ковшиком, но Илья легонько шлепнул его пониже спины:
– Брэк! В угол ринга.
– За что? – обиженно засопел домовой, но послушно поднялся по ступенькам и встал в угол. Авторитет «папы» был непререкаем.
Илья повернулся к Горынычу и даже присвистнул от удивления. Шейный узел был тугой и плотный.
– Ну и что теперь делать с тобой будем, Горыныч? Не успели за дружбу братину хмельную опустошить, как ты сразу мордобой устроил.
Головы пристыженно молчали.
– Да-а-а,– протянул Илья,– гордиев узел развязать непросто.
– А ты возьми да сабелькою острой,– подал из своего угла голос Чебурашка. По всему было видно, что он еще не остыл.
– Нет, ты не Наполеон,– укоризненно покачал головой капитан,– у тебя все замашки Македонского.
– Красиво. Какие стихи рождаются,– вдруг мечтательно протянула Центральная.– А если, скажем, так:
Гордиев– Кому повезло, дура,– подала голос Левая,– нас сейчас на полоски резать будут.
– За что? – искренне удивилась Центральная.
– За папу, бестолочь,– прошипела Правая.– Память отшибло? Кто его скушать хотел?
– Кощей.
– А разве не ты?
– Не я.
– А за что мы тебе морду били?
– Вы мне? Ха-ха…
Головы сделали рывок по направлению друг к другу и затянули шейный узел еще туже.
– Какой темперамент! – покачал головой Илья.– Я вас, пожалуй, не буду распутывать, не то опять передеретесь.
– Папа, спасай! – просипела Левая.– Дышать нечем.
– А буянить больше не будете?
– Мы больше не будем,– с натугой прошелестели головы.
– Попробую поверить. Так… ты морду назад… да не ты, а та, у которой фингал под правым глазом… Хорошо… А теперь ты, бард наш посадский, ныряй в ту петлю… Отлично…
Не прошло и двух минут, как драконьи морды вздохнули с облегчением, покачиваясь на длинных шеях.
– Ну миленькое, ну что тебе стоит? Прости ты дурня старого, мужлана неотесанного. Позволь хоть одним глазком глянуть, что в посаде делается.– Василиса нежно поглаживала зеркальце.– Сердце мое изболелося, исстрадалося.– На зеркальце упала первая слезинка. Стеклянная поверхность нервно вздрогнула.
– Ну разве что одним глазком,– неуверенно пробормотало оно.
– Одним, одним,– обрадовалась медведица, торопливо вытирая слезы мохнатой лапой. Зеркальная гладь пошла голубыми волнами, и перед глазами Василисы появилась сердитая физиономия Чебурашки, яростно колошматившего черпаком по драконьим мордам.
– Ах,– всплеснула лапами пораженная Василиса,– Чебурашка… – Зеркальце отлетело в сторону.– Какая битва! Какой героизм!
– Ну все! – послышалось из кустов.– Последняя трансляция. Больше не заикайся и не канючь. Точка!
10
– Ты пойми, Горыныч, рифма – это еще не все. Главное – смысл и вдохновение, которое связывает смысл с рифмой.
Илья расхаживал по крыльцу и отчаянно импровизировал. В поэзии он был полный ноль, однако положение обязывало. Горыныч слушал затаив дыхание. Случайно открывшуюся тайную страсть Центральной капитан решил использовать в своих целях. Задача, которая стояла перед ним, была под силу разве лишь опытному дипломату. Первое: обеспечить себе спокойную ночь в этой дикой компании, дабы наконец-то отоспаться. И не в пьяном угаре, а нормальным, трезвым человеческим сном. Второе: обеспечить охрану этого самого сна и утилизировать «эликсир», который на глазах начал портить представителей сказочного царства. В выгребную яму его отправлять было нельзя. Не так поймут. Понимая, что Горыныч натура непредсказуемая, капитан решил направить его энергию в мирное русло. Объединив эти задачи, Илья быстро нашел решение и теперь успешно претворял его в жизнь. За Чебурашку и Никиту Авдеевича он был уже относительно спокоен. Они мирно посапывали на широкой лавке в горнице и, скорее всего, проспят там до утра.