Операция «Людоед»
Шрифт:
– Чего уж тут не понять? – Ватутин, кажется, расстроился до слез. – Значит, плакали наши бабки? Тот синий пароход и белое море? То есть наоборот.
– Не знаю.
Стерн уперся лбом в раскрытую ладонь, закрыл глаза и так, не двигаясь, просидел добрых четверть часа. Ватутин снова сел, молча кусал губу, он полагал, что Стерн думает, молча вычисляет, подгоняет цифры и делает важные выводы. А Стерн просто задремал. И проснулся только тогда, когда локоть съехал со стола. Стерн потряс головой, взял с вешалки ватник, надел брезентовые штаны.
– Одевайся, – скомандовал он. – Пошли на воздух.
– Зачем? – удивился Ватутин.
– Сейчас мы должны освободить кузов грузовика от тротила. Спрятать взрывчатку в том разломанном складе, где разрослись лопухи. Машина мне понадобится завтра утром. Надо купить две тонны селитры и концентрат серной кислоты. Третий компонент, мазут, у нас уже есть.
Подпрыгивая, Ватутин уже всовывал ноги в брючины. Он не видел непроглядной темноты ночи, не видел дождя и грязный двор. На горизонте снова замаячили девушки в открытых купальниках, белый пароход и сине море.
– Мы что, сделаем самодельную взрывчатку? – Ватутин натянул фуфайку, стал зашнуровывать башмаки. – А сможем?
– Это не сложно, – ответил Стерн. – И вообще, та взрывчатка плоха, которую нельзя изготовить дома, на кухне. Или на строительном дворе.
– А она сработает? Самодельная-то?
– Между прочим, самые страшные взрывы получаются, когда используют самодельную
– Надо же, – Ватутин поскреб затылок. – Вы чему только не научите.
– На тротил и селитру мы положил мешки с песком. Таким образом, взрыв получится направленным. То есть взрывная волна пойдет вниз, а не вверх, что и требуется. А при уплотнении взрывчатки ее мощность опять же увеличивается. Короче, не вешай носа. Мы сорвем банк.
Через минуту Ватутин и Стерн, кашлявший уже без остановки, вышли под проливной дождь, подогнали грузовик к разрушенному складу и, светя переносной лампой, стали разгружать взрывчатку.
Глава девятая
Стамбул, район Длинного рынка. 18 августа.
Вторую неделю столбик термометра в послеобеденное время не опускался ниже тридцати семи по Цельсию. Колчин прилетел в Стамбул накануне и остановился в трехзвездочном отеле рядом с Голубой мечетью, зарегистрировавшись по паспорту бизнесмена из Чехии Мартина Гудеца. Номер Колчину достался вполне приличный, с кондиционером и ванной, и обошелся в сорок долларов в сутки. Вчерашним вечером Колчин, изнемогая от жары, совершил пешую экскурсию в район морского порта. Долго толкался среди туристов. И так внимательно осмотрел Галатскую башню, величаво возвышающуюся над бухтой, будто впервые в жизни видел это древнее каменное сооружение. Взобравшись по винтовой лестнице на смотровую площадку, делал вид, что разглядывает огромные морские корабли, покидающие гавань. На самом деле он высматривал в толпах туристов человека средних лет, одетого в синюю гавайку с пальмами, белые шорты и соломенную шляпу. Человек в гавайке появился с получасовым опозданием. Колчин перебросился с мужчиной парой ничего не значащих слов. Связник сунул в руку Колчина мятую пачку сигарет, служившую контейнером для записки, и исчез. Вернувшись в свой гостиничный номер, Колчин вытащил из пачки чистую бумажку. Заперевшись в ванной комнате, смочил листок разведенным водой яблочным уксусом, когда текст проявился, перечитал его несколько раз и, выучив наизусть, спустил бумажные клочки в унитаз. Около семи часов вечера он поужинал в рыбном ресторане, заказав шашлык из мидий, салат из креветок и жареную барабульку. Покончив с едой, взял такси и отправился в район Длинного рынка. В двух кварталах от него находилась контора грузовых перевозок «Мадьяр – Сли». Хозяином конторы был Юрий Сурков по паспорту Иштван Петаки, гражданин Венгрии. Сурков являлся одной из ключевых фигур русской нелегальной резидентуры в Стамбуле и в предстоящем деле должен был серьезно помочь Колчину. Контора «Мадьяр – Сли» занимала первый этаж унылого трехэтажного дома на пыльной небогатой улице, входная дверь была уже заперта, хотя рабочий день еще не кончился, свет в окнах конторы погашен. На втором этаже этого же дома помещалась сапожная мастерская «Усура». Третий этаж Сурков снимал под свою квартиру. Колчин зашел во двор, поднялся по прямой внешней лестнице, позвонил в дверь. Разговор с Сурковым занял не более десяти минут, условились о завтрашней встрече, выпили кофе по турецкому обычаю, вместе с гущей, запивая его холодной водой. И Колчин стал прощаться. Сурков, человек среднего роста и сложения, темноволосый и очень загорелый, пожалуй, мог бы сойти за турка, если бы отпустил усы и пользовался темными контактными линзами. Его светло голубые глаза мешали Суркову в быту и человеческом общении с местными жителями. Суеверные турки опасаются кладбищ, брошенных домов и дурного, то есть голубого глаза. В рабочее время, когда Сурков торчал в конторе на первом этаже, он не снимал темные очки. Хозяин проводил Колчина до порога, тряхнул его руку. «Приходи завтра в два часа. А уже в полдень я буду знать все, что надо», – сказал на прощание Сурков и дыхнул на гостя крепким водочным перегаром. «Надеюсь, будешь знать, – зло прошептал Колчин. – Если, конечно, ты сумеешь проспаться к завтрашнему дню. Эх… Просохни хоть немного». Выбравшись из квартиры в духоту безветренной южной ночи, Колчин поплутал по улочкам старого города, но не почувствовав ни облегчения, ни радости от такой прогулки, только тяжесть в ногах. На перекрестке двух узких улиц к Колчину привязался босоногий мальчишка лет двенадцати. Безошибочным внутренним чутьем попрошайка угадал в хорошо одетом мужчине русского туриста. Парнишка двинулся за Колчиным, забегал то вперед, то за спину, стал оживленно жестикулировать, хватать туриста за локти, за полы пиджака. «Господин, дай значок, – кричал мальчишка по-русски. – Пожалуйста, значок. Дай значок. Дай значок, тебе же говорю». «Отвяжись», – сказал Колчин и прибавил шага, но попрошайка не отстал. Тогда Колчин остановился, порывшись в кармане, выдал мальцу премиальные за настойчивость – двадцать пять центов. «Ельцин, мафия», – гаркнул мальчишка во все горло и убежал в темноту. Колчин взял такси и поехал в гостиницу, на сердце было неспокойно. Он думал, что алкоголиков во всемирном разведывательном сообществе, если считать в процентном отношении, пожалуй, наберется больше, чем среди шахтеров или, скажем, железнодорожников. Подобной сравнительной статистикой никто, наверное, не занимается, ни у нас, ни в Штатах, ни в Европе, но от этого не легче. О пагубном пристрастии Суркова к спиртному, о пристрастии незаметно переродившимся в болезнь, в Москве, разумеется, знали. Суркову готовили замену, но об этом не знал уже сам Сурков. Он дорабатывал в здесь последние месяцы, затем через Венгрию, его выдернут из Стамбула в Москву. И в центральном аппарате СВР опустят на дно болотной конторской работы, в огромную бумажную пещеру из которой есть только один выход. На заслуженный отдых. Но это в будущем, пусть недалеком, но в будущем. А сейчас, плох Сурков или хорош как оперативник, ему предстоит сыграть важную роль в предстоящей акции.
В два час Колчин явился в квартиру Сурков, сел в кресло возле окна. Хозяин, набросил на голое тело короткий халат, разрисованный мелкими двугорбыми верблюдами, опустил соломенные жалюзи и доложил все, что удалось узнать за последние сутки. Сегодня утром из Москвы поступило сообщение, что установлена личность третьего сообщника, того самого человека, который расстрелял Буряка в центре Варшавы. Это некто Гиви Смыр, абхаз, принимал участие в нескольких вооруженных конфликтах, профессиональный боевик, очень опасный субъект. Кроме того, Смыр – человек незаурядной физической силы, владеет всеми видами оружия. Трижды ранен, дважды проходил курс лечения в Турции, так что, в Стамбуле он свой человек. Гостиница «Аксарай», где остановились Зураб Лагадзе, Людович и Смыр, это не огромный «Оран Отель», а совсем небольшое заведение. Помещается в старинном здании, построенном из белого природного камня. Три этажа, двадцать две комнаты для гостей, все удобства в коридоре. Кондиционеров и завтраков в номер не предусмотрено, поэтому и плата скромная – пятнадцать баксов в сутки. Хозяин – бывший чеченский беженец Шахан
Сурков достал из кармана сложенный вдвое листок, протянул бумажку Колчину.
– В списке пять человек, – Сурков сел в кресло, нырнул под столик и наполнил рюмку. – Все люди проверенные. Один сидит в машине. По два человека остаются возле черного и парадного входа, а мы с тобой идем наверх. Если начинается кипеш, наши парни снизу поднимаются на второй этаж и действуют по обстановке.
Колчин вытащил зажигалку, крутанул колесико, бросил горящую бумажку в пепельницу.
– Я резидент группы, – сказал он. – Принимаю решения и несу за них ответственность. Так вот, я решил, что помощники нам не нужны. Точнее нужен один водитель. Мы все сделаем вдвоем. Ты, я и водила.
– Почему?
– Потому что у нас нет времени на глубокую разведку. Мы почти ничего не знаем о том, что происходит в гостинице. Если там устроили засаду, в нее попадем только мы с тобой. Два человека. Если начнется большая стрельба, водитель успеет уйти. Простая математика: лягут шесть человек или только двое. У нас в запасе еще полутора суток. Нужно оружие, автоматические или полуавтоматические пистолеты с глушителями. Ножи, патроны. – Знаю, – махнул рукой Сурков. – Завтра я покажу тебе образцы. – Кстати, откуда ты достаешь «Пшеничную»? К русским туристам тебе запрещено приближаться.
– Для человека, прожившего в Турции почти десять лет, «Пшеничная» не проблема, – ответил Сурков. – Тут я могу достать все, что пожелаете. Старинные монеты никогда не существовавших государств, хоть гробницу египетского фараона достану, хоть святой Грааль. А водка – это семечки…
– Вы слишком много пьете, Сурков, – Колчин перешел на «вы».
– Да, неподготовленному человеку, приехавшему из сытой Европы в Стамбул, в эту чертову дыру, наверное, кажется, что в такую жару нельзя и подумать о водке, и, разумеется, женщинах, – Сурков заговорщицки подмигнул Колчину. – А я вот думаю об этом часто. И о бабах и о водке.
– А вы, Сурков, стали циником.
– Это не худшее из того, что много со мной случиться. После пары лет работы в этой стране любой человек с устойчивой психикой и так называемыми жизненными принципами сойдет с ума или сопьется. В лучшем случае станет циником. Сурков встал из кресла, прошелся от подоконника до стены и снова упал в кресло.
– Эта работа разрушает меня, – сказал он. – Точит, как червяк яблоко. Я чувствую себя загнанной лошадью. Устал говорить одно, делать другое, в уме держать третье. Я устал от безделья, от этих мечетей, минаретов, от жары. От страхов, надуманных и реальных. От самого себя устал. И мне все равно, что вы обо мне думаете. Потому что я сам все про себя знаю.