Операция «Фауст»
Шрифт:
– Не знаю, но письмо в посылке есть наверняка. Два раза звякнул колокол. Коротко гуднул паровоз.
Вагоны, обменявшись ударами амортизационных тарелок, сдвинулись.
– Спроси Эрхарда, помнит ли он мясника Хетля? У него-таки умерла его стерва. Теперь с ним имею дело я! – крикнула Марта вдогонку, но вдруг замахала рукой. – Нет-нет! Ничего не говори! Я напишу сама!
«Вот так, еще один солдат фатерлянда приобрел рога», – подумал Йошка, прилежно махая рукой до тех пор, пока мужеподобная Марта не скрылась из виду.
В Розенхейм поезд
Полицейский у входа на городскую площадь безучастно смотрел на прибывших пассажиров и удивленно вскинул выцветшие брови, когда Павел спросил, где находится стоянка такси.
– Боюсь, но в этот час вряд ли вы скоро дождетесь машины, – сказал он и тут же осведомился: – Как далеко вам ехать?
– На Максимилианштрассе.
– Вы быстрее доедете на трамвае. Шестая остановка.
Павел поблагодарил полицейского, махнул Йошке в сторону трамвайной остановки под полосатым тентом. Тот, сгибаясь под тяжестью, поволок к ней чемоданы.
Позванивая колокольчиком, скоро подкатил игрушечный бело-голубой трамвайчик на непривычно малых колесиках. Пожилой вагоновожатый в черной суконной форме дождался, когда зайдут пассажиры, тренькнул звонком и сдвинул рукоятку реостата. Трамвайчик, мягко покачиваясь на стыках узких рельсов, покатил по спящему городу.
– В нем много провинциального, – шепнула Нина. Ее тоже вроде бы стал убаюкивать сонный город.
Павел обеспокоился, что приедет к матери военнопленного лейтенанта Артура Штефи слишком рано. Лучше повременить.
– Обратно трамвай пойдет каким путем? – спросил он кондуктора.
– Свернет на кольцо, затем вернется к вокзалу и встанет на этот же маршрут, – вежливо ответил кондуктор.
– Сколько времени это займет?
– Один час и двадцать минут, – с баварской приставкой «и» сообщил кондуктор.
– Мы поедем с вами. Так давно не были в Розенхейме, хотим подышать его воздухом, – сказал Павел.
Кондуктора позабавила расточительность странных пассажиров, но он промолчал. Еще не наступило время пика, не встало солнце, какое ему дело до того, что троим чудакам вдруг взбрело в голову тащиться по опостылевшим розенхеймовским окраинам.
Вагончик катил и катил, делая короткие остановки. Он нырял в тоннели улочек, сдавленных каменными домами, чугунными оградами. На воротах мелькали бронзовые дощечки. На них указывался точный адрес и имя владельца, отчеканенное готическим шрифтом. На табличке непременный орел. Он как бы символизировал верность владельца великогерманскому рейху.
Когда трамвайчик остановился на привокзальной площади, подошел берлинский экспресс. Толпа пассажиров бросилась к трамваю на посадку, как ландскнехты на приступ. Работая локтями и задами, люди рванулись в вагон и вмиг рассеяли сонную идиллию, что царила здесь несколько минут назад. Это были первые из тех, кого война сдвинула с насиженных мест в поисках более сытой и менее опасной жизни в глубинке рейха. Розенхейм еще не подвергался бомбежкам.
Павел, Нина и Йошка сошли на своей остановке. Максимилианштрассе оказалась сравнительно широкой улицей с зеленым бульваром посередине, на аллеях которого стояли белые скамейки и возле них бетонные урны для мусора и окурков. Прошли несколько домов из того же темно-коричневого глянцевитого кирпича и наткнулись на калитку с надписью на бронзовой начищенной дощечке: «Пансион И. Штефи».
Павел нажал на кнопку звонка. Тут же появилась девушка в белом переднике с кружевной наколкой на пепельных кудряшках. Она любезно осведомилась, что нужно господам. По акценту Павел определил: девушка либо полька, либо чешка.
– Доложите фрау Штефи, что приехал друг ее сына Артура с письмом и подарком от него, – сказал он, оглядев большой сад, внутри которого белела двухэтажная вилла.
Не прошло и минуты, как на дорожке из мелкого гравия показалась высокая женщина лет шестидесяти в глухом черном платье.
– Это вы? – спросила она, оглядывая Павла большими влажными глазами, словно отыскивая в его лице одинаковые черты с сыном.
– Это я, – произнес Павел.
Женщина продолжала смотреть на него сквозь прутья ограды, не двигаясь. Потом спохватилась, запричитала, распахивая калитку:
– Простите, простите, я просто растерялась: от Артура так давно не было вестей.
Фрау Штефи, суетясь, повела гостей к дому, попыталась отобрать кофр у Нины, чтобы ей помочь, но та учтиво отказалась от помощи. Идя впереди и оглядываясь на Павла, фрау Штефи продолжала говорить:
– Я уже боялась думать, боялась разговаривать об Артуре с Францем…
Когда вещи внесли в просторную прихожую на первом этаже, Павел вынул из кармана письмо.
Фрау Штефи приказала служанке принести очки, распечатала конверт. Читала она долго, то и дело вытирая глаза кончиком кружевного платка. К концу письма глаза ее высохли, и она, высокочтимая немецкая мать, с неожиданным вдохновением вдруг произнесла фразу, которая смутила не только Павла, но и привыкшего ко всему Йошку:
– Я горжусь моим младшим. Он сражается за фюрера!