Опасные желания

Для Джея, потому что ты никогда не забываешь опускать крышку унитаза.

Женщина похожа на чайный пакетик. Вы не сможете определить, насколько он крепкий, пока не опустите его в горячую воду.

—Элеонора Рузвельт

ЭВА

Китайский философ Лао-цзы однажды сказал, что быть глубоко любимым

кем-то придает вам сил, тогда как глубоко любить кого-то самому дает вам мужество. Но сейчас, ступая на борт парусного судна «Серебряная тень» в прохладной, туманной предрассветной мгле, я задаюсь вопросом, не упустил ли он самое главное.

Истинная сила любви не в мужестве и не в отваге, которые она способна подарить, а в том эгоизме, от которого она нас избавляет.

Я почти наверняка иду навстречу своей смерти, и единственная печаль, которую я испытываю, – из-за Наза. Когда он узнает, что я сделала, это разобьет ему сердце.

Но лучше разбитое сердце и жизнь, чем смерть.

Лучше я, чем он.

— Мисс Эвелина, я полагаю?

Мужчина, появившийся из густой тени, отбрасываемой высокими черными парусами, мне незнаком. Он худощав, одет в сшитый на заказ темный костюм, у него серебристые волосы и улыбающиеся голубые глаза. Он выглядит как профессиональный консьерж, хотя я сомневаюсь, что он специализируется на бронировании столиков.

— Да, я Эва. А вы кто?

— Меня зовут Рафаэль.

— Как художника эпохи Возрождения.

Он приветливо улыбается.

— Именно так. Он был любимым художником моей матери, отсюда и имя. А еще, представьте себе, он умер от лихорадки после бурной ночи, если вы понимаете, о чем я. Остается только удивляться, какой выносливости требует смерть от совокупления.

У него четкая, почти педантичная манера речи, которая намекает на избыток классического образование и любовь к маленьким породистым собачкам. В сочетании с французским акцентом это придает ему утонченный вид. Он мне нравится, но я слишком хорошо знаю, насколько обманчива бывает внешность.

Я медленно выдыхаю.

— Вы собираетесь причинить мне вред, Рафаэль?

Если его и застала врасплох прямота моего вопроса, он этого не показывает. Просто сцепляет руки на уровне талии и мягко произносит: — О нет, моя дорогая. Не я.

Акцент на слове «я».

Смысл сказанного проясняется, когда из-за его спины появляется мужчина, бесшумно вынырнувший из той же густой тени. Но этот мужчина не утонченный ловелас с вежливыми манерами. Он полная противоположность. Высокий, татуированный, мускулистый, с растрепанными темными волосами, спадающими на широкие плечи, суровым взглядом и большими руками, словно созданными для того, чтобы крушить черепа.

Он смотрит на меня без улыбки, холодным взглядом, с безжалостной складкой у рта.

Паника грозит прорвать завесу моего напускного внешнего спокойствия. Я собираю волю в кулак, потому что сама на это согласилась. Мне нельзя сейчас срываться. Димитрий даст мне еще достаточно возможностей для этого, прежде чем окончательно сломит меня.

Или пока я не сломлю его.

Я снова перевожу взгляд на Рафаэля.

— Где Димитрий?

Рафаэль на мгновение задумывается.

— Этого я не могу вам сказать, но я вправе

раскрыть, что мне поручено доставить вас к нему. И – прошу простить за досадное вторжение в ваше личное пространство, но, уверен, вы все понимаете – я буду информировать мистера Иванова о вашем поведении на протяжении всего нашего путешествия.

Перевод: Я могу казаться дружелюбным, но мы не друзья. Не забывай, кто здесь главный.

— Вам также следует знать, что Киллиан, – он жестом указывает на молчаливого громилу, – получил от мистера Иванова распоряжение жестко наказывать вас за любое… неприемлемое поведение.

Губы Киллиана растягиваются в едва заметной зловещей усмешке.

О боже. А вот это что-то новенькое. Димитрий, должно быть, в неописуемом бешенстве, раз дал на это добро.

Я делаю паузу, чтобы выровнять дыхание, прежде чем ответить.

— Я понимаю. Спасибо, Рафаэль.

Он лучезарно улыбается. Я знаю, что мне не кажется, будто Киллиан разочарован моей покладистостью, но у меня нет времени на размышления, потому что он уже подходит ко мне, протягивая свои большие мясистые руки.

Я вздрагиваю, когда он хватает меня за плечи, и ненавижу себя за это. Затем он отводит мои руки в стороны, чтобы обыскать на предмет оружия.

Киллиан настойчив и груб. Жесткие пальцы впиваются в самые чувствительные места – подмышки, живот, бедра, – заставляя меня морщиться от боли. Когда он запускает руку под подол моего платья и поднимает его выше, к промежности, я в панике вскрикиваю и вырываюсь.

— Этого достаточно, Киллиан, — произносит Рафаэль с легкой нервозностью в голосе.

Киллиан выпрямляется. Из-под нахмуренных бровей он пристально смотрит на меня взглядом хищника, выслеживающего добычу. Я отворачиваюсь, но краем глаза вижу, как на его лице снова появляется зловещая улыбка.

Рафаэль откашливается.

— Теперь, когда все формальности улажены, мы можем отчаливать. Добро пожаловать на борт, мисс Эвелина.

Он разворачивается и исчезает в главной каюте, оставляя меня наедине с Киллианом и его голодным взглядом.

Огни Адской кухни1 сияют на фоне темного ночного неба. Мутные воды Гудзона мерцают в свете луны, освещающей город на три четверти. Хотя до Хэллоуина еще далеко, в вечернем воздухе чувствуется резкий, зловещий холод – предвестник наступающей зимы.

Это мои последние мгновения свободы. Как только я переступлю порог этой каюты, я откажусь от всего, чем была до этого. От любой власти. От любых прав.

От любой надежды.

Я прикусываю щеку изнутри и часто моргаю, прогоняя наворачивающиеся слезы.

Прощай, Наз. Может быть, в другой жизни мы встретимся снова.

Повернувшись к Киллиану, я вежливо бросаю: — После вас.

Не могу понять, забавляет его моя наигранная невозмутимость или злит. Его улыбка исчезла. Его лицо непроницаемо, как глыба льда. Видимо, это все, что я от него получу.

Я делаю шаг вперед, но Киллиан не двигается с места. Стоит мне шагнуть в сторону – он тут же смещается туда же, преграждая путь.

Он играет со мной, как кошка с мышкой.

Раздражение придает мне сил, необходимых для того, чтобы установить некоторые границы и, надеюсь, поставить его на место.