Опасные пути
Шрифт:
— Ждут нового знаменитого врача; это — итальянец по происхождению; он, как говорят, очень сведущ в различных тайных науках. Я забыл его имя; мне ежедневно называют массу врачей, которые желают выдвинуться; большинство из них шарлатаны, но если они возьмутся вылечить ее величество, то пусть лечат. Но довольно об этом; я не хочу больше предаваться печальным мыслям. — Король провел рукой по лбу.
— Расскажите мне что-нибудь новенькое! Какие туалеты Вы готовите к ближайшему вечеру у герцога Орлеанского? Чье сердце освободилось? Да, что я вспомнил! Но, прежде чем скажу Вам это, разрешите мне взять
Людовик с приветливой улыбкной протянул руку обеим дамам.
— Так, теперь я имею Ваше слово, мы не будем сплетничать, не правда ли? Вот что: Лозен и Беврон рассказали мне сегодня, что маркиза де Бренвилье, несмотря на свое благочестие, намерена начать новый роман. Избранником ее называют драгуна, господина де Сэн-Круа; маркиз сам ввел в дом своего соперника; он — его сослуживец, и где-то, в какой-то битве, спас маркизу жизнь. Маркиза открыто показывается с ним; говорят о жестокой стычке, которая произошла между отцом и мужем маркизы.
Луиза Лавальер была во время этого рассказа в сильно затруднительном положении и со страхом поглядывала на Атенаису, но та молча и по-видимому совершенно равнодушно внимала королю. Людовик продолжал непринужденно болтать. Его взгляды на роман маркизы с Сэн-Круа были очень наивны и странны, так как его связь с Луизой вызвала еще большие раздоры в королевской семье, чем влечение маркизы — в семье Бренвилье.
Эта щекотливая тема разговора была крайне неприятна Лавальер, тем более что она заметила взгляды Атенаисы, направленные на нее. Желая дать другое направление разговору, или, может быть, из желания заставить Атенаису высказаться по поводу этого скандала, Луиза вдруг проговорила:
— Атенаиса, Вы, наверное, знаете подробности этой истории. Как Вы смотрите на поступок маркизы?
— Я нахожу, что вина падает на обоих супругов. Если маркиза увлеклась, то в этом виноват и ее муж, который ведет ужасно разгульный образ жизни. Он поощряет увлечения своей жены, чтобы иметь еще большее право пользоваться запретными плодами, — сказала Атенаиса.
— Вы правы; нельзя обвинять всецело маркизу… может быть, ее сердце действительно затронуто, а это — уже оправдание, — ответила Луиза. — Хорошо, что Вы защищаете ее; ведь она — Ваша близкая знакомая.
— Я уже давно не бываю у Бренвилье, так как терпеть не могу никаких скандалов, — холодно проговорила Монтеспан.
Наступило новое молчание. Лавальер густо покраснела, а король стал кормить собачку Луизы, подбежавшую к креслу. Монтеспан умело отразила направленную в нее стрелу и вместе с тем достигла того, чего хотела. Разговор замялся, Лавальер не умела возобновить его и поневоле должна была бы обратиться к Атенаисе, чтобы развлечь короля. Последняя подумала выказать себя во всем блеске, но, чтобы еще более усилить этот блеск, она решила не говорить ни слова, пока король или Луиза не принудят к тому. Атенаиса не сомневалась в том, что Людовик скоро заведет какой-нибудь легкий, пикантный разговор, и решила проявить тут все свои таланты; в преимуществах своей внешности по сравнению с Луизой она уже не сомневалась.
Король несколько раз старался начать новый разговор, но Атенаиса скромно молчала. Луиза со страхом посматривала на часы, стрелки которых немилосердно
Людовик продолжал смотреть в окно, барабаня пальцами по стеклу, и украдкой закрыл рот рукой. Король зевнул, зевнул в обществе госпожи Лавальер, он скучал у своей возлюбленной!
— Начинается метель, — не оборачиваясь сказал Людовик, — ветер подгоняет прохожих. Вон какой-то экипаж, на нем гербы фамилии Монако. Это — княгиня. Вон экипаж остановился. Она выходит и видит мой экипаж. Как она удивлена! Посмотрите, как ветер смешно подгоняет любопытную княгиню в подъезд. Она вероятно отправилась в гости.
— Я хотела бы послушать, что она будет говорить, — вдруг проговорила Атенаиса.
— Почему же? — сказал король оборачиваясь. — Разве в ее разговорах есть что-нибудь особенное?
— Ваше величество, Вы можете лучше судить об этом, чем я, — скромно ответила Атенаиса, — я встречала княгиню Монако в большом обществе, где трудно судить о человеке. Чтобы составить себе понятие об умственных способностях какого-нибудь лица, нужно поговорить с ним с глазу на глаз.
Сказав это, она с очаровательной улыбкой спрятала свое лицо за большим веером.
Король слегка покачал головой. Княгиня Монако некоторое время пользовалась его благосклонностью уже тогда, когда он любил Лавальер, и говорили, что это увлечение короля еще не совсем прошло.
Монтеспан опять достигла своей цели. Она предвидела, что произойдет. Лавальер, обрадованная тем, что найдена новая тема разговора, которая может удержать короля еще на некоторое время, воскликнула:
— А, Монако! Ваше величество, если Вы хотите немножко развлечься, то присоединитесь к моей просьбе. Маркиза Монтеспан артистически копирует княгиню, ее шипящий говор, походку, вызывающие манеры. Атенаиса умеет это лучше всякой актрисы. Княгиня Монако будет перед Вами, как живая!
Атенаиса сначала отказывалась. Король, за которым Лавальер внимательно наблюдала, не хотел показать, что подобное представление ему нежелательно, да крме того и его любопытство было возбуждено. Его увлечение княгиней уже прошло; чары Монтеспан с каждой минутой действовали на него все больше и больше, а потому и он попросил Атенаису не лишать его удовольствия. Маркиза согласилась, но с таким видом, который говорил:
— Желание короля — закон!
Король расположился в кресле, придвинутом ему Луизой, и последняя, облокотившись на его спинку, сделала Атенаисе знак начинать представление. Красавица-маркиза скрылась на мгновение за ширму и вышла отткуда в виде княгини Монако.
Маркиза была значительно красивее княгини, а потому полное сходство было недостижимо, но Атенаиса так искусно подражала ее манерам, вызывающей мимике и разговору, что король начал аплодировать. Маркиза воспроизвела сцену, происшедшую незадолго перед тем между княгиней Монако, госпожой Парабел и вызвавшую оживленные толки при дворе. Она изображала обеих дам и вложила в их уста слова и выражения, ярко обрисовывавшие их характер.