Опаленная колыбель
Шрифт:
Хотел я пару ласковых ему сказать – торговцы же нас спасли! Как же он, сволочь, может о них как о пешках в шахматной игре думать!
Но нельзя. Если еще господин президент будет мне мешать выход искать…
Если этот выход вообще есть…
Нет, уж лучше пусть он с управлением Ангарском возится!
– Понимаю, – вздыхаю покорно так.
И из комнаты бреду потихоньку. Он мне в спину что-то извинительно-сожалеющее бурчит – но руками-то уже снова на клавиатуре клацает.
Да мне его липовые соболезнования и не нужны… Что делать-то теперь?! Как же сообщить торговцам, что их могут
И тут меня осенило!
Я про Фейнмана забыл!
Вот уж с ним-то Янг точно будет считаться.
А Фейнман подсел на братишку. Даже свои апартаменты нам отдал.
Черт! Как невовремя он на луну вернулся! Если бы он был здесь, черта с два рискнул бы Янг нас с Дымком под арест взять!
Я снова к братишке.
– Дымок! – говорю. – А когда Фейнман вернется? И вообще – какого его на луну понесло?
– Неужели ты забыл про ловушку Дядюшки?! – Дымок возмущается. Первый раз за последние два часа нормально реагировать начал. – Сам же говоришь, нужно что-то делать. Фейнман попытается убедить остальных руководителей Лунной колонии, что наступил момент, когда лунная колония не может оставаться безучастной к событиям на земле. Это единственный шанс, который у нас остался.
Мне, честно говоря, до всего человечества дела нет. Выкарабкается как-нибудь все человечество. С лунной колонией, или без нее… А вот торговцы в любой момент могут погибнуть!
– И долго он их убеждать будет? – говорю. – Когда вернется-то?
– Не знаю, Серж, – Дымок вздыхает. – Убедить их вмешаться будет непросто. Лунная колония уже больше ста лет исповедует политику невмешательства в земные дела. Их устраивает, что Дядюшка Сэм не трогает лунную колонию. И вмешиваться в войну они не хотят. Для них это огромный риск. Ведь Дядюшка должен заботиться только о тех людях, которые живут на Земле. И сохранять экологию тоже только на Земле… Если он решит, что они мешают его миссии на земле, он просто уничтожит всю лунную колонию, не скупясь на ядерное оружие… Кроме того, даже если они решат вмешаться, они едва ли смогут переломить ситуацию. У них почти нет никаких военных ресурсов…
– Подожди, Дымок! – я его останавливаю – Сегодня Фейнман вернется?
– Нет, – Дымок головой качает. – Он вернется через три дня, если не случится чего-то чрезвычайного.
– А готовящееся убийство торговцев – это разве не чрезвычайное?!
– А он знает? – Дымок огрызается.
Не иначе, оскорбился за Фейнмана…
Но это уже не имеет никакого значения. Три дня – это тот срок, в течение которого все решится. Когда Фейнман вернется, будет уже поздно.
Последний шанс обломился.
Никак мне торговцев не спасти.
21. Абсолютное оружие
Не помню, сколько я в ступоре пробыл. Сижу – и полная пустота. И в голове, и в сердце. Никак не спасти торговцев…
Анна рядышком на диване примостилась. Коленки под себя поджала, ко мне прижалась. Шепчет что-то утешительное. Но разве тут утешишь? Конфедералы торговцев вот-вот атакуют… И не только те два десятка торговцев, что сейчас на базе под Хоккайдо, пропадут. Симов-то они императору уже не доставят – и тогда он на всех оставшихся в Москве торговцев
Хоть бы косячок какой, чтобы мозги прочистить! Может, без траура я бы что-то путное и придумал. Но даже косячка нету… Запрещена здесь травка.
Нет, у нас в Ангарске травка тоже как бы запрещена. Но у нас – как бы, а здесь – совсем. И ни одного блошиного рынка. Зато охраны – сколько угодно…
По всему городу охраны немерено.
Даже если я как-то и вырвусь из этих комнат, в каждом коридоре придется драться, пока к стоянке флаеров пробьюсь… Хотя как я из этих комнат вырвусь? Под дверью два десятка вооруженных особистов. А оба моих пулемета – во флаере.
Только ножи в автоматических ножнах и остались. И то, спасибо императору. Если бы не он, и этих ножей не было бы…
Тут я о его кристалле вспомнил.
В нормальном состоянии я бы, конечно, ни за что не стал лишний раз на императора смотреть – пусть даже и по видеофону и в записи. Но сейчас… За любую соломинку готов уцепиться, даже если она вся в дерьме… Только от совершеннейшей безнадеги и поплелся я его кристалл смотреть.
– Ну здравствуй, Серж, – император мне с экрана ухмыляется. – Проблемы?
Я даже вздрогнул. Как он угадал-то?…
Потом сообразил. Ясно, что в нормальном расположении духа его кристалл смотреть я бы не стал. Даже не вспомнил бы о нем. Так что просто дешевый фокус.
– Ты удивился, когда я прислал тебе ножи, – император уже серьезно говорит. И не вопросительно – а с железобетонной уверенность, словно гвозди вбивает. – Из-за тебя погиб мой наследник, из-за тебя я не получил симы. Ты думал, что после всего этого я твой злейший враг, верно?
И так он своим взглядом цепляет… Словно не запись это, а по видеофону он со мной разговаривает и все мои реакции видит прекрасно!
– Может быть, ты и прав… – император говорит задумчиво. – Может быть… Но жизнь – сложная штука. Иногда, чтобы помочь себе, приходится помочь своему врагу.
Ну да, как же! Тут он уже словами играет. Это у него самого столько врагов, что впору с одними врагами против других дружить! А у нормальных людей это не так.
– Нет, Серж, – император вдруг усмехается. – Я говорю не только о себе.
Я только глазами хлопаю. Он мои мысли словно читает!
А император ухмыляться уже перестал.
– Сейчас, когда ты смотришь этот кристалл, – снова серьезно говорит, – ты уже понял, что демократия Конфедерации не так уж лучше моих ошейников. Ну что же… Это всегда так. Очень многое, что рекламирует себя как добро, только издали белое и пушистым. А подойдешь поближе, за шерстку дернешь – и…
Улыбается грустно. Мне даже странно стало. Император – и вдруг так улыбается, грустно и беззлобно. Вообще не думал, что он так умеет.
– Это всегда так, Серж. Добро не такое уж и добро, а зло – не такое уж и зло… Ладно! – вдруг собирается и всю лирику с себя мигом сбрасывает. – Что-то меня сегодня на философию тянет. К смерти, наверное, – усмехается. Но уже не грустно, а как обычно. Только чтобы акценты расставить и хищный оскал показать. – Вот смотришь ты сейчас на меня, этакого записного мерзавца, и думаешь: чего это он мне все это на уши вешает?