ОНО
Шрифт:
Билл вернулся, в спешке заканчивая «Мрак», просидел над ним до четырех утра и забылся сном незадолго до звонка будильника. Его бы крайне удивило чье-нибудь предположение, что он написал это про своего брата Джорджа. Он не вспоминал о Джордже годами, по крайней мере, верил в это.
Рассказ вернулся к нему от преподавателя с самой низшей оценкой. Два слова пересекли титул заглавными буквами. «СЫРАЯ» — гласило одно. «ЧЕПУХА» — кричало другое.
Билл собрал воедино все пятнадцать листов рукописи, положил на сушилку и открыл дверцу. Некоторое время он боролся с искушением сунуть рукопись внутрь и сунул бы, но вовремя осознал нелепость
Позже он перепечатал титульный лист с резолюцией преподавателя и отправил рукопись в журнал для мужчин «Белый галстук» (по мнению Билла, его следовало назвать «Голые наркоманы»). Потрепанный экземпляр «Литературной биржи» утверждал, что журнал покупает рассказы ужасов, и два номера, купленных им в местной лавке «для мам-и-пап», действительно содержали подобные рассказы — вперемежку с фото обнаженных девиц и рекламой моющих средств и пилюль для импотентов. Один из них, под авторством Денниса Этчисона, даже понравился Биллу.
Он отправил «Мрак» в журнал без особых надежд — многие рассказы он посылал и раньше, но вместо появления своих трудов на страницах изданий получал листки с отказом, — тем больше было восторга, когда он получил от редакции раздела приключений 200 долларов в качестве гонорара за публикацию. Заместитель редактора добавил краткую записку, в которой назвал «Мрак» «самым ужасным со времен Рея Брэдбери» и добавил: «Жаль, что лишь человек семьдесят будут иметь возможность прочесть его от корки до корки». Это, кстати, Билла Денборо не слишком волновало. Вот 200 долларов — другое дело!
Он направился к своему консультанту с учетной карточкой 141 группы. Тот сделал на ней отметку. Билл подколол к карточке записку заместителя редактора и прикнопил все вместе на доску объявлений на двери преподавателя литературного творчества. В углу доски он заметил антивоенную карикатуру. Внезапно, казалось даже без его участия, пальцы Билла извлекли из нагрудного кармана ручку, и карикатуру пересекла надпись: «Если приключения и политика станут когда-нибудь взаимозаменяемыми, то мне останется лишь покончить самоубийством, потому что я не буду знать, что делать. Очевидно, политика изменчива. Рассказ не меняется никогда». Он помедлил и с некоторой неловкостью (правда, инерция была сильнее) добавил: «Я полагал, что Вы знаете об этом».
Его учетная карточка вернулась к нему с университетской почтой через три дня. Преподаватель сделал на ней отметку. В графе «текущая оценка» он поставил Биллу не «удовлетворительно», которого тот заслуживал в данный момент; графу перечеркнуло «плохо». И ниже резюме преподавателя: «Неужели ты думаешь, Денборо, что деньги — всему голова?»
— Конечно, — хохотнул Билл в пространство.
Став старшекурсником, он отважился написать роман, оказавшись к тому времени на творческом распутье. Он попытался избежать сгущенных красок и эмоциональных перегрузок, и тем не менее… почти пятисотстраничная рукопись получилась живой и интересной. Билл отослал роман в «Викинг Пресс», заподозрив, что роман — первая ласточка в череде последующих за ним романов о
Любители сенсаций разрабатывали эту жилу семь месяцев. Они обсасывали дилемму: будет развод или просто брак аннулируют. Друзья (и враги) с обеих сторон ожидали чего-то в этом роде: разница в возрасте, несходство взглядов. Он был рослым, но с намечавшейся лысиной и склонностью к полноте. В дружеской компании он говорил неспешно; временами его речь становилась совершенно невнятной. Одра, с другой стороны, величавая, яркая, с каштановыми волосами, красотой своей больше походила на представительницу какой-то божественной сверхрасы, нежели земную женщину.
Биллу предложили написать сценарий кинофильма по его второму роману — «Черные пороги» (в основном потому, что ему принадлежало право сделать первый вариант — это было непременным условием продажи, и вопреки стенаниям его агента, что он, мол, безумец), и его вариант оказался приемлемым. Билла пригласили в Юниверсал-Сити для дальнейшей переработки и обсуждения.
Его агентом была невысокая женщина по имени Сьюзен Браун — ростом не выше пяти футов, но деловитая и чрезвычайно настойчивая.
— Не делай этой глупости, Билли, — говорила она. — Плюнь. Они же вкладывают в это кучу денег и намерены получить конфетку. Отдай Голдмену.
— Кому?
— Уильяму Голдмену. Единственный приличный сценарист, который вышел оттуда.
— О чем ты говоришь, Сьюзи?
— Он сидит там и сидит прочно, — гнула она свое. — Переплюнуть его все равно что вылечить рак легких: можно, но кто возьмется? Ты просто сгоришь на вечеринках и помешаешься на сексе. Или откроешь для себя свежую «наркоту». — Из безумно вытаращенных глаз Сьюзен на Билла буквально сыпались искры. — Не вздумай кидать им кусок мяса в виде себя самого. Пусть Голдмен. Книжка на полке. Они и слова выкинуть не смогут.
— Сьюзен…
— Слушай сюда, Билли! Бери деньги и беги. Ты молод и силен. Это они любят. Попав туда, ты первым делом лишишься чувства собственного достоинства, а затем потеряешь способность провести прямую между А и Б. И напоследок предложат тебе сняться… Пишешь ты как взрослый, но по жизни — упрямый ребенок.
— Я должен идти.
— Что здесь такое? — она резко обернулась. — Откуда такая вонь?
— Я иду. Я должен.
— Иисусе!
— Я должен уехать из Новой Англии. Я должен уехать из Мэна, — сказал Билл, чувствуя, что объяснять это все равно побоится — это было как проклятие.
— Почему, Боже праведный?
— Не знаю. Просто должен.
— Неужели в тебе всегда говорит писатель? От себя тебе нечего добавить?
— Но это правда.
Разговор происходил в постели. Ее груди были маленькими как персики и такими же сладкими. Билл любил ее, но как-то не по-настоящему, и они оба это понимали. Сьюзен села, обернувшись простыней, пытаясь скрыть от него выступившие на глазах слезы. Она не знала того, что знал он. Тактичней было бы не замечать заблестевших глаз, но Билл не мог, как не мог и полюбить ее всей душой, хотя и любил крепко.