ОНО
Шрифт:
— Позвать няню, папа? — встревожился я.
— Нет… не надо. Я в порядке. Хуже всего, Майки, что даже посмеяться всласть не можешь. А это бывает так редко, что даже обидно.
Он ненадолго замолчал, и я вновь ощутил, как мы оба близки к разговору о его неизлечимой болезни. Может, так было и лучше для нас обоих.
Отец выпил воды и продолжал.
— Ну так вот, постоянные клиенты — лесорубы и женщины — мирились с нашим присутствием. Другое дело — члены городского совета и дюжина людей, которые за ними стояли. Никто из них ни разу не переступил
Майор Фуллер заявил:
— Я не приглашал их сюда. Думаю, это можно исправить, выслав их куда-нибудь южнее, например, в Нью-Джерси.
— Это ваши проблемы, — сказал ему представитель. Кажется, звали его Мюллер…
— Отец Салли Мюллер? — удивился я. Салли училась со мной в одном классе.
Отец усмехнулся.
— Нет, это был ее дядя. Отец Салли в то время учился в другом городе. Но будь он в те годы в Дерри, стоял бы рядом с братом. А насчет достоверности разговора: я узнал о нем со слов Тревора Доусона, кто был в тот день дневальным.
— Где использовать черных — ваша проблема, — говорил Мюллер майору. — Моя — где разрешать им появляться на уикэнд. Мы не можем позволять им бесноваться в центре города. Я говорю «мы», имея в виду отделение «Легиона» в Дерри.
— Здесь мало что зависит от меня, мистер Мюллер, — отвечал майор. — Я же не могу позволить им ходить в местный клуб и пить вместе с сержантами. Это нарушение субординации, понимаете? Они — рядовой состав.
— Это не моя проблема. Но хочется верить, что вы прислушаетесь к моим замечаниям. Ваш пост налагает определенную ответственность.
С этим он и ушел. Фуллер, конечно, решил эту проблему по-своему. Армейская база располагалась на чертовски большой территории. И это огромное пространство в основном пустовало — сотня акров, не меньше. На севере ее территория подходила вплотную к Уэст-Бродвею, отделенная от него лесополосой. Ну и на месте теперешнего парка Памяти было «Черное Пятно».
В 1930 году там был заброшенный сарай. Его-то Фуллер и определил нам как наш будущий «клуб». Он, наверно, чувствовал себя героем, отыскав место для «клуба», хотя это и был всего лишь сарай… Майор добавил, что отныне все походы в город запрещены.
Было о чем сожалеть, но что делать? Выхода не было. Один из нас — парень по имени Дик Халлоран, бывший повар в столовой — предложил за неимением лучшего и этот курятник превратить во дворец.
Мы приступили и очень старались. Учитывали каждую малость, чтоб потом самим было приятно смотреть. Поначалу, зайдя внутрь, мы было отчаялись. Мрачно, пыльно, валяются какие-то ржавые детали и вороха бумаг. Два небольших окна почти не пропускали свет. Полы не подметались, наверно, тыщу лет. Карл Рун усмехнулся:
— Королевский подарок, так? Вот он, наш клуб, глядите!
А Джордж Браннок, тоже погибший на пожаре, заметил:
— Да. Это просто черное пятно.
Так впервые появилось это название.
И
К нам присоединялись и другие. Но даже со всеми «невыездными» нас оказалось маловато. И мы стучали молотками, сверлили, драили. Из Трева Доусона вышел неплохой плотник; он занялся оконными проемами, а Алан Снопс раздобыл для окон цветные стекла, похожие на те, что в церквях.
— Где ты их достал? — поинтересовался я. Алану было двадцать два — самый старший из нас. Мы его звали «Поп Снопс».
Он сунул в рот «Кэмел» и подмигнул.
— Ночные вылазки. — Уточнять, что это такое, он отказался.
Сарай постепенно обихаживался, и к лету мы готовились открыть «клуб». Трев Доусон, взяв себе нескольких помощников, отделил примерно четверть площади под кухню — небольшую, чтоб можно было перехватить гамбургер или антрекот. С одной стороны была стойка; из напитков, правда, имелась лишь содовая. Но ведь мы, черт возьми, работали! А регулярно напиваясь, нам попросту пришлось бы вкалывать в темноте.
В конце концов полы у нас блестели. Трев и Поп Снопс провели электричество (думаю, тоже результат «ночных вылазок»). К июлю мы по субботам приходили в «клуб», попивали «колу», закусывали гамбургером или капустным салатом. Это было чудесно. Мы постоянно трудились над его благоустройством, и пожар застал нас в процессе… Это… отвлекало нас от Фуллеров, Мюллеров и городского совета. Но надо было видеть общее ликование, когда мы с Ивом Маккаслином водрузили вывеску «Черное Пятно», а ниже — «Группа «Е» и гости». Это впечатляло!
Да, это выглядело превосходно и вызывало зависть у белых парней из «клуба унтеров». Они не замедлили ответить на это пристройкой к своему клубу комнаты для отдыха и маленького кафе. Нечто вроде соревнования.
Но мы, к сожалению, не могли состязаться на равных. — Отец грустно улыбнулся мне с больничной койки. — Мы, хоть и были молоды — кроме Снопси, — глупцами не были, и прекрасно понимали, что состязаться наперегонки с белыми — значит бежать со связанными ногами. Мы получили, что хотели, и на этом можно было успокоиться. Но затем… кое-что произошло. — Он смолк, нахмурившись.
— Что произошло, папа?
— Мы обнаружили, что из нас вышел бы неплохой джаз, — с расстановкой продолжал отец. — Капрал Мартин Деверо играл на ударных. Эйс Стивенсон владел корнетом. Поп Снопс мог бренчать на пианино. Не ахти как, но играл. Еще один мог играть на кларнете, а Джордж Браннок был саксофонистом. Остальные подыгрывали — кто на гармошке, кто на гитаре, а кто просто на расческе…
Понятное дело, все это образовалось не вдруг, но уже к августу у нас был небольшой диксиленд, выступавший в «Черном Пятне» по пятницам и субботам. К осени у ансамбля появилась сыгранность, и хотя до мастерского исполнения было далеко (будем смотреть правде в глаза), играли они… — он досадливо взмахнул сухой рукой поверх одеяла, не в состоянии подобрать нужное определение.