Он увидел

Бархоленко Алла Федоровна

— И два пакета для новорожденных. Пакеты пригодились полностью?

Евдокия Изотовна легко поднялась, обняла и поцеловала Григорьева, обняла и поцеловала Саньку и даже немного расчувствовалась. От нее прохладно пахло лавандой.

— Значит, Мария Кузьминична? Да ее тогда Маруськой звали, бегала с цыпками на ногах. Да, да, помню. Я со своей матерью к бабушке приезжала за благословением перед замужеством — бабка у нас с Марией Кузьминичной была одна, а матери — родные сестры. Так, так, так, попробуем разобраться. У моей матери девичья фамилия была Окишева, значит, и у нашей бабушки в замужестве —

такая же. Так, это понятно. А дальше? Еще бы шаг, еще один шаг… Нет, Николя. Не знаю. Не забыла, а просто не знаю. Мы ведь уже в городе жили, оторвались.

— Окишева — это моя прабабка?

— Да, Николя. Деда тогда уже в живых не было, разорвало бомбой на русско-японской. Тебе все это очень важно?

— Да.

— Ну, ну. Захочется — расскажешь, трудно — не надо, я с тебя больше паспорта не спрошу.

— А деревня? Деревню, куда вы за благословением приезжали, вы помните?

— Конечно, Николя, конечно. Прекрасно помню: две улицы углом, пруд посередине и ракиты над прудом, а вокруг леса, темные, темные леса.

— А название?

— Название, название… Нет. В моей памяти названия нет. Наверно, я больше думала о чем-нибудь другом, — улыбнулась тетушка.

— Но ведь это же ваша родная деревня?

— Не совсем. Там родилась только моя мать, а я уже московская.

— Но тогда ведь старались помнить! — возразил Григорьев.

— Ну, как тебе сказать, Николя. По-разному было, как и всегда. Моя мать замуж вышла в Москву, отец потом пост занимал большой — мне кажется, о деревенской родне, в общем-то, старались говорить поменьше. По-моему, мать меня и за благословением повезла только затем, чтобы бабку на свадьбу не звать. Бывает. Поначалу особенно, когда из грязи в князи. А ты, я вижу, идеалист, Николя? Тебе сколько — тридцать три? И все еще идеалист?

— Почему идеалист? — не согласился Григорьев.

— А вот лицо омрачается, чувств удерживать не можешь.

— А почему их нужно удерживать? — спросила Санька.

— Сентиментален, прямолинеен… — продолжала Евдокия Изотовна, как будто не услышала Санькиных слов. — Где вы его такого нашли, Сашенька?

— На похоронах, — ровным голосом ответила Санька.

— Пардон? — приподняла брови тетушка.

— Две недели назад мы похоронили мою сестру Александру…

— Ах, вот откуда кладбищенские мотивы…

— Это не мотивы, — сказала Санька. — Это жизнь. И в какой-то мере даже серьезно.

— Так, так, так… — внимательно смотрела на нее тетушка. — Без серьезного отношения к смерти не может быть серьезного отношения к жизни? Вы это имеете в виду, Сашенька?

— Нет, не это.

— Боже мой, какое народилось строптивое поколение. Как лучше всего с вами разговаривать, дети мои?

— Открыто, — ответила Санька.

— Так, так, так. А если хотите знать — это невозможно.

— Тогда никогда ничего не получится, — упрямо проговорила Санька.

— Никогда и ничего… — задумчиво повторила тетушка. — Самые беспощадные слова в языке. Что ж, попробую так, как вы требуете. Скажи, Николя, что значат эти фантазии? Или я не в состоянии понять?

— Евдокия Изотовна, — проговорил Григорьев, и Саньке было видно, как он волнуется, — Евдокия Изотовна, вы долго жили за границей. Так

вот я спрошу… Вы часто вспоминали — Москву, все это… все, что оставалось здесь?

— А, ну, ну… И что же?

— Тоска по родине, — это так называется? Так вот — у меня то же самое. Тоска по родине. Как будто я тоже за границей.

— Гм… — произнесла тетушка и задумалась, и было видно, как она по мостикам своих мыслей уходит все дальше и дальше, улыбается чему-то, туманится грустью и молодеет.

— У меня идея, дети мои, — сказала Евдокия Изотовна, снова заметив присутствие Григорьева и Саньки. — Два года назад я познакомилась в санатории с одной женщиной. Месяц мы жили в соседних номерах, обедали за одним столом, беседовали обо всем — от аквариумных рыбок до пришельцев из космоса, а лишь в, последний день, перед отъездом, я узнала две вещи: у моей знакомой Антонины Викторовны Голубевой нет обеих ног — ампутированы в прифронтовом госпитале. И второе — она сказала: я хорошо знала вашу бабушку, Марию Аверьяновну Окишеву. Адреса своего она мне не предложила, как я теперь понимаю, потому, что я его не спросила. Но я помню, что она писала письма в Воронеж. Одно время я даже, хотела ее разыскать — все-таки старушка, которая не желает похвастаться ампутированными ногами и боевым прошлым, удивительное явление. Но вот как-то не собралась… Тут не слишком далеко, я съезжу.

— Куда? — удивилась Санька.

— Как куда, молодые люди? В Воронеж, естественно, — сказала тетушка, вытаскивая из стенного шкафа чемодан со множеством ремней, замков и пряжек и с созвездием заграничных наклеек.

Григорьев кивнул с улыбкой. Санька тоже.

— Но, — сказала тетушка, — одно условие.

— Мы согласны! — заранее сказала Санька.

— Ну, вот и прекрасно, — молвила тетушка, направляясь к балкону. Вернулась она с петухом под мышкой. — Пшеница, одуванчики и вода. И больше ничего. Его зовут Константин Петрович.

И тетушка протянула петуха Саньке.

Санька растерянно поднялась из-за стола и приняла петуха на руки. Константин Петрович предупреждающе вскокотал и на всякий случай долбанул Саньку в большой палец.

Тетушка вернулась к чемодану и собрала его в полторы минуты.

— Пошли? — спросила она бодро. — Ах, да! — остановилась она, натолкнувшись взглядом на телефон. — Одну минуту, дети мои… Алло? Бонжур, дорогой! Как ваша аристократическая подагра? Нет, нет, не смогу, я выезжаю в Воронеж. Семейные дела, дорогой. Прекрасно, только если будете покупать цветы, шер ами, не берите роз, я не выношу преждевременной старости даже в таком исполнении. А бьенто!

Седовласая тетушка весело, повернулась к изумленным гостям, подмигнула Саньке, подтолкнула чемодан с наклейками к полупарализованному Григорьеву и молвила:

— Но если его веник будет, как в прошлый раз, пахнуть тройным одеколоном, клянусь святым Мафусаилом, я дам ему отставку!. Николя, выйдите из прострации и не пытайтесь найти ручку чемодана на его дне. Так, теперь, кажется, все.

— А он? — осторожно тряхнув петухом, спросила Санька.

— Ах, да, — сказала тетушка и выудила из стенного шкафа допотопную соломенную сумку. — Вот сюда, Сашенька, в ней Константин Петрович чувствует себя особенно хорошо.