Он поет танго
Шрифт:
Не существует планов Буэнос-Айреса, которым можно доверять, поскольку улицы меняют название с недели на неделю. Что одна карта утверждает, другая опровергает. Адреса дают ориентир и в то же время вводят в заблуждение. В этом городе есть люди, которые, боясь заблудиться, не отходят от своего дома дальше чем на десять — двенадцать перекрестков в течение всей жизни. Вот, например, Энрикета, консьержка из моего пансиона, ни разу не бывала на западной стороне проспекта Девятого июля. «Зачем? — говорила мне она. — Кто знает, что там со мной может случиться».
Покончив с ужином в «Ла Бригаде», я направился прямиком в «Британико», не задерживаясь в своем квартале, как обычно и поступал. Я торопился привести в порядок свои записи о фильме «Ремесло» и проверить, не обнаружится ли в ритуалах скотобойни какое-нибудь объяснение появлению Мартеля в этом месте в следующий полдень. По
По мере того как коровы падали с пандуса, шесть или семь скотобоев обвязывали их ноги железной проволокой и подвешивали на крюки, а противовес на другом конце поднимал туши над полом вниз головой. Работать приходилось быстро и четко: животные все еще были живы, и если они вновь приходили в сознание, то оказывали бешеное сопротивление. Как только коровы попадали на крюк, они начинали движение по бесконечной ленте со скоростью примерно двести туш в час. Скотобои поджидали их у транспортера с ножами на изготовку: точный удар в подъяремную вену — и конец всему. Кровь ручьями стекала в желоб, там она свертывалась и потом тоже шла в дело. Дальнейшее было просто ужасно, и я не мог себе представить, что Мартель решится воспевать такое прошлое. Коров свежевали, пластали, освобождали от внутренностей и, уже без головы и без ног, передавали рубщикам, которые расчленяли туши пополам или делили на куски.
Так же поступали и в 1841 году, когда Эстебан Эчеверриа написал «Скотобойню», первый аргентинский рассказ, в котором жестокость в обращении с животными служила отражением варварской жестокости, с какой в этой стране обходились с людьми. И хотя бойни рядом с рынком теперь нет — она рассыпалась на десятки рефрижераторов, — за пределами городской черты ритуалы жертвоприношения ничуть не изменились. Просто добавилась еще одна танцевальная фигура — стрекало, представляющее собой два медных провода, через которые пропускается электрический разряд. Стрекало крепится на хребет животного и гонит его к жертвенным пандусам. В 1932 году комиссар полиции по имени Леопольдо Лугонес, сын величайшего аргентинского поэта и его тезка, заметил, что этот инструмент прекрасно годится, чтобы пытать человеческие существа, и приказал испытать действие электрического тока на политических заключенных, выбирая самые нежные участки тела, где боль будет совсем нестерпимой: гениталии, десны, анус, соски, уши, носовые полости, — целью его было уничтожить всякое желание или рассудок и превратить подопытных в нелюдей.
Я выписал все эти подробности на отдельный лист в надежде обнаружить знак — что побуждает Мартеля выступать перед старой скотобойней? — однако, перечитав их несколько раз, не смог ничего разглядеть. Альсира Вильяр дала бы мне ключ к разгадке, но тогда я еще не был с ней знаком. Впоследствии она мне скажет, что Мартель стремился возродить прошлое таким, каким оно действительно было, без свойственных памяти искажений. Он знал, что есть место, где прошлое хранится в нетронутом виде — не в форме настоящего, а в форме вечности: то, что было, что продолжает пребывать, останется таким же и завтра; это нечто вроде платоновского первообраза или длительности Бергсона, хотя певец никогда и не слыхал таких имен.
По словам Альсиры, интерес Мартеля к миражам времени возник в кинотеатре «Тита Мерельо», однажды в июне, когда они вместе пошли на два фильма с Карлосом Гарделем, снятые в Жуанвиле [55] ,— «Мелодии квартала» и «Огни Буэнос-Айреса». Мартель так пристально смотрел на своего идола, что в какие-то моменты чувствовал (это его собственные слова), будто сам он — его второе «я». Даже ужасное качество пленки его не смутило. В тишине кинозала Мартель sotto voce [56] спел дуэтом с голосом с экрана
55
В городке Жуанвиль под Парижем находилось французское отделение кинокомпании «Парамаунт».
56
Вполголоса (ит.).
На следующий день они снова смотрели оба фильма на вечернем сеансе, а выйдя из кино, певец решил купить видеокассету — эти записи продавались в магазине на углу Коррьентес и Родригес Пенья. Неделю подряд он не делал ничего другого, только крутил их в видеомагнитофоне, спал урывками, что-то ел и снова ставил кассету, рассказывала мне Альсира. Мартель останавливал запись, чтобы рассмотреть деревенский пейзаж, кафе тех времен, зеленные лавки, старые казино. Гарделя же он слушал как зачарованный, без пауз. Когда с этим было покончено, Мартель сказал мне, что прошлое в этих фильмах было искусственным. Тембр голосов сохранялся почти в такой же чистоте, как и в записях, переписанных на современных студиях, но все окружающее было раскрашенным картоном, и хотя мы видели картон того дня, когда снималось кино, под нашими взглядами он выцветал, как будто бы время обладало необратимой силой притяжения. Даже тогда, говорила мне Альсира, он не отказался от мысли, что прошлое содержится в неприкосновенности в каком-то месте — возможно, не в людской памяти, как было бы логично предположить, а вне нас, в неизвестной нам точке реальности.
Я ничего об этом не знал, когда отправлялся на скотобойню рынка Линьер в одиннадцать часов утра на следующий день после моей встречи с Валерией. Возле двух грузовиков, нагруженных рефлекторами и звуковой аппаратурой, в ворохе спутанных проводов я разглядел давешних красавчиков из «Ла Бригады» в лаковых ботинках на высоких каблуках. Съемка окончилась, подходить я не стал. Светило ласковое ноябрьское солнце и, несмотря на влажность и на старость, площадь сохранила свою суровую красоту. За арками скотобойни просматривались внутренние дворики и лестницы, ведущие в конторские помещения, школа керамики и муниципальный совет, а напротив висела вывеска Музея креольского искусства, посещать который я не захотел. В центре площади двадцатиметровая башня с часами наверху отбрасывала тень на несколько типуан, таких же, как в парке Лесама.
Хотя движение в этот час было бешеное и автобусы проносились набитые, оставляя за собой шлейф астматических звуков, воздух пах коровами, телятами и влажным лугом. Дожидаясь полудня, я вошел на рынок. Скотные дворы оплетала запутанная сеть коридоров. Несмотря на поздний для такого дела час, своей очереди на убой дожидались две тысячи коров. Грузополучатели исполняли в коридорах неповторимый менуэт, одна из фигур которого выглядела так: они обсуждали между собой текущие цены и в то же время заносили какие-то иероглифы в свои электронные записные книжки, переговаривались по мобильным телефонам и обменивались тайными знаками со своими компаньонами, при этом не путаясь и не сбиваясь с шага. В какой-то момент я расслышал вдалеке звон соборного колокола, призывавшего к завершению рабочего дня, в то время как погонщики переводили коров из одного загона в другой. Я уже видел фильм «Ремесло» и теперь понимал, какая участь постигнет каждое из этих животных — их судьба была предрешена, однако все еще не свершилась, — и это знание повергло меня в жестокое отчаяние. Они уже во власти смерти, думал я, но смерть придет к ним только завтра. В чем заключалась для них разница между теперешним небытием и небытием завтрашнего дня? В чем разница между тем, что я есть сейчас, и тем, что сделает со мной этот город? Это что-то, что происходит со мной в данный момент, и чего мне, как и этим коровам, обреченным на смерть, не дано видеть. Во что превратит меня Мартель, занятый своим собственным превращением?
До полудня оставалось совсем немного, и я ускорил шаг, чтобы вовремя выйти к скотобойням. Если певец заранее условился о месте выступления, его, быть может, будет сопровождать оркестр. На его голос наложится шум грузовиков и автобусов, но я уж постараюсь оказаться поблизости, чтобы его расслышать. Если нужно, я буду ловить его ртом. В те времена Мартель уже передвигался только на кресле-каталке и не был способен оставаться больше часа на одном месте: с ним мог случиться обморок, или конвульсии, или подводили сфинктеры.