Шрифт:
Над городом, окутанным серо-сизым пологом смога, разгорался рассвет.
Рассвет был зимним, поздним и холодным, и тем неожиданнее была его внезапная ослепительная оранжево-красная яркость. Вторая декада января принесла с собой двадцатипятиградусные морозы, превратившие дыхание города в неподвижные плотные облака. Огромное солнце тяжко ползло в морозную высь, окрашивая их в золото и киноварь.
Розовые
На разложенном диване, укрытые одной на двоих измятой белой простынёй, лежали двое.
Мужчина покоился на спине, сложив на груди сильные руки с сухими верёвками мускулов и проступающими сквозь смуглую кожу голубоватыми линиями вен. Худощавое, гибкое тело было телом атлета, созданным для физического труда, спорта и бега, лицо – лицом архангела с тонкими, почти иконописными линиями. Совсем молодой, он казался бы ещё моложе, если бы не тревожная складка между бровей и зубы, сжатые даже в покое. Всё это вместе с впалостью щёк и резко обозначившимися яминами у висков превращало архангельский лик в лицо аскета.
Молочно-белая кожа девушки выглядела настолько нежной, что казалось, на ней вот-вот оставит ожоги позолотившее её ласковое утреннее солнце. Лучи его без малейшего стеснения скользили по аккуратным перламутрово-розовым кружочкам сосков, по обнажённой груди, неожиданно спелой и налитой для хрупкого тонкокостного тела. Маленькая рука придерживала простыню
Три месяца назад это было не так очевидно – но всё-таки достаточно заметно, чтобы довести мать до очередного приступа ярости.
– Шалава! Подстилка! Проблядь вокзальная! – орала она с побелевшими от ненависти глазами и хлестала наотмашь старым сыромятным ремнём – вслепую, куда попадёт. – Опозорила семью, сука! Чтоб у тебя кровь твоя гнилая лилась изо рта и из промежности! Иди сюда, тварь, я этого выблядка из тебя голыми руками вытащу!
Мать бесновалась, временами срываясь на хрип, а она бегала от неё по квартире, натыкаясь на мебель и пытаясь уберечь хотя бы лицо и живот от ударов ремня, с тяжёлым свистом вспарывавшего воздух. Чудом улучив момент, она выскочила в прихожую, рванула с крючка своё драповое пальтишко – ткань жалобно затрещала – и в домашних тапочках выскочила на лестничную клетку. Дожидаться лифта было долго, и она побежала вниз пешком, боясь обернуться и слыша над собой крики матери, которым вторило гулкое подъездное эхо:
– Не смей возвращаться, тварь порченая! Будь ты проклята за блядство своё! Будь ты проклята!
Тогда была ещё осень, и драп надёжно защищал тело от холода, но ноги в тапочках буквально окоченели и стреляли острой режущей болью, когда она с силой надавила на западающую кнопку звонка возле обитой потрескавшимся коричневым дерматином старой двери.
Он открыл почти сразу.
– Ты?..
Он осёкся, заметив её непокрытую голову, и ночную рубашку, видневшуюся из-под пальто, и синие от холода голые ступни, и объяснять ему ничего не пришлось – к счастью, потому что её трясло и колотило так, что она не могла произнести ни одного слова из-за дробно стучащих зубов. Он отвёл её в ванную, сам раздел и пустил из душа почти крутой кипяток, а потом завернул её в одеяло и на руках отнёс в комнату на диван. Только когда он присел рядом на краешек, держа в руках чашку, из которой поднимался пар, она уткнулась ему в плечо и разрыдалась – беззвучно, истерически, до спазмов в горле.
Конец ознакомительного фрагмента.