Оловянные солдатики

Фрейн Майкл

Сознавая, что в прошлый раз он на редкость талантливо распорядился словом “приятно”, Голдвассер теперь нарочно вытянул его еще раз. “Приятно также”, – стояло на карточке, а за ней без задержки последовало “помнить” и “что Икс и Игрек – не только громкие имена, но жизнерадостный молодой человек и прелестная молодая женщина”.

Голдвассер зажмурился, перед тем как тащить следующую карточку. На ней оказались слова “в наши дни, когда”. Он призадумался, выбрать ли “вошло в моду глумиться над традиционной моралью брака и семейной жизни” или “вышло из моды глумиться над традиционной моралью брака и семейной жизни”. Решил, что второй вариант по форме ближе к пышности, присущей стилю барокко. Вытащил еще одну “приятно”, но сочтя, что три раза подряд – на один раз больше,

чем нужно даже для прекрасного, непревзойденного слова “приятно”, он смошенничал и обменял карточку на “полагается, чтобы” за которой так же верно, как ночь за днем, наступило “пожелаем им счастья”, и развлечение закончилось.

Это был подлинный шедевр школы Голдвассера! Токката! Фуга! Как далеко от прозаических повседневных забот!

Голдвассер затеял все сызнова во славу церковного венчания. Но только он добрался до альтернативы “приятно видеть, что старыми обычаями дорожат” и “приятно видеть, что старые обычаи шагают в ногу с современным мировоззрением”, как из своего кабинета, волоча ноги, вышел Ноббс; на физиономии у него было написано слово “брат”.

– Вот что, брат, – начал Ноббс, – та самая “Парализованная девушка еще будет плясать”…

Но тут, как значится в одной из карточек тематического ящика “Эту улицу называют улицей порока”, “наш корреспондент скрылся под первым же благовидным предлогом”.

8

– Но вы же сами говорили, – задыхаясь от злости, бушевала доктор Дженнифер Ребус, глава политического отдела, что визит королевы будет неофициальным и пройдет при минимальном ажиотаже!

Начальник международного отдела миссис Плашков смотрела на коллегу с едва приметной улыбкой глубокого гуманного сочувствия. Она обдумывала, как человеку выйти из положения, проявляя милосердие и в то же время оставаясь практичным. Бесспорно, человек должен сохранять спокойствие и благодушие. Человек должен симпатизировать Ребус и ее личным недостаткам. К конце концов, Ребус – самый тяжкий крест, который приходится нести человеку, а человек верит, что, когда он выражает сочувствие, в нем прибавляется благодати. Разумеется, веря в это, человек смеется над самим собой; но если человека время от времени баловать юмором, это способствует его духовному развитию.

– Вы не так поняли человека, – добродушно поправила она доктора Ребус. – Просто лучше неофициальный визит, если мы хотим с честью выйти из положения.

В жизни миссис Плашков человек занимал несоразмерно большое место. Все ее помыслы были сосредоточены на обязанностях человека, положении человека, достоинстве человека. Беспрерывно и самоотверженно обдумывала она, что человек должен делать, кого человек должен любить, как человек будет реагировать. Для себя она не хотела ничего отреклась от всех плотских желаний, кроме единственного: делать то, чего хочет человек, и заставить других делать то, чего хочет человек.

Уж если человек – женщина, на него ложится обязанность быть неукоснительно женственной. Человеку следует проявлять снисходительность. Человеку следует разговаривать вполне любезно. Когда скажут что-нибудь забавное, долг вежливости требует от человека скромной снисходительной улыбки, а когда шутка кончится, надо свернуть улыбку и аккуратно спрятать до другого случая. Нечего удивляться, что не только миссис Плашков, но и решительно все сотрудники института панически боялись человека. Тем более нечего удивляться, что приготовления к королевскому визиту были доверены человеку. Если человеку принадлежит местная монополия на Savoir-Faire – а так оно по-видимому и было – человек в подобных случаях вынужден исполнять свой долг.

Ребус (она примостилась на краешке письменного стола и ее чулок со спущенными петлями торчал в считанных сантиметрах от лица миссис Плашков) слезла и начала мерить лабораторию шагами, сцепив руки за спиной. Человек наблюдал за ней, и каждая замеченная подробность способствовала его духовному росту. На лацкане жакета у Ребус красовались три больших жирных развода, а сзади на подоле – застарелое зеленоватое пятно неизвестного происхождения.

Очки до того засалились, что стали почти непрозрачны, немилосердно завитые волосы были стянуты скрепками для бумаг и резиночкой от жестянки с табаком. В углу рта неизменно торчала сигарета (или, как ее называла Ребус, гвоздик), отчего Ребус вечно задыхалась и кашляла. От сигаретного дыма у нее слезились глаза, а пепел и искры щедро сыпались на вазы с цветами, серебряные ножички для разрезания бумаги, чехлы миниатюрных вычислительных устройств и прочие дары цивилизации, которыми человек украсил свою лабораторию.

– Я хочу сказать, – Ребус откашлялась, – что вам ведь известна моя точка зрения. Все это мероприятие с начала до конца, я считаю, сплошное дерьмо собачье.

Эти слова вызвали у человека улыбку. “Видно, – подумала миссис Плашков, – Ребус совершенно нечувствительна к кулуарной обработке. Видно, даже малейшая попытка обработать ее диктуется эгоистическими соображениями: человек использует Ребус как ступеньку, чтобы возвыситься в собственных глазах”. Миссис Плашков придавала немалое значение кулуарной обработке. На чашке чая в ее лаборатории один за другим перебывали все начальники отделов – она выпытывала у них новости, заручалась поддержкой такого-то против такого-то, организовывала давление на определенных лиц, чтобы устранить давление их соперников. Постоянно читая соответствующую литературу, человек знал, что именно так делается в верхах любого академического учреждения.

– Еще чашку чаю, – предложила она, сняв небольшой чайник со спиртовки у себя на столе и вновь залив кипятком серебряный заварочный чайничек. Ребус сграбастала хрупкую фарфоровую чашку и протянула ее человеку; при этом она засопела и несколько крупных хлопьев пепла плавно опустились в молочник со сливками.

– И еще, – прохрипела она. – Чай. Комиссия постановила угостить королеву чашкой чаю. Я твердо знаю – сама голосовала. А теперь, говорят, мы устраиваем целый передвижной буфет.

Миссис Плашков едва уловимо вздохнула. Когда ее попросили подготовить все к королевскому визиту, ей в помощь придали организационный комитет, куда вошли все начальники отделов. Наличие комитета, само собой, сильно осложнило ее работу. Человек знает, что такое комитеты; человек не допустит, чтобы дело попало в поле зрения расширенного комитета, прежде чем его полностью наладят и утрясут за кулисами. Если комитет из формального органа для утверждения заранее принятых решений превратится в дискуссионный клуб, возможны самые отвратительные сцены. Люди выходят из себя, торгуются, кричат, занимают крайние позиции, вспоминают такое, чего никогда не надо вспоминать на публике, и выставляют себя напоказ в самом неприглядном свете. Потому она и принялась за терпеливую кулуарную обработку.

И тем не менее человеку волей-неволей придется пожалеть, что комитет вообще существует. Рано или поздно надо будет выносить письменные резолюции, и как их тщательно ни формулируй, стараясь уберечь человека от неудачных шагов, в них обязательно найдется богатый материал для кривотолков, если кривотолки кому-нибудь выгодны. У Ребус и прочих есть привычка трактовать резолюции комитета с вопиюще примитивным буквализмом. В частности, Ребус, по всей видимости, полагают, что если комитет высказался в пользу неофициальной рукопожатий, то, значит, сотрудники должны стоять, засунув руки в карманы, и приветствовать королеву небрежным кивком головы! А если комитет постановил угостить королеву чаем, то некоторые, по-видимому, поняли это буквально вручим, мол, королеве пластмассовую столовскую чашку с остывшим столовским чаем!

– Милая Ребус, – с нескончаемым терпением сказала миссис Плашков, – если комитет упомянул о неофициальной обстановке, человек может быть совершенно уверен, что при этом никто не имел в виду откровенную грубость.

– Послушайте, дружище, о грубости никто и не заикался…

– Точно так же, милая Ребус, если комитет постановил угостить королеву чаем, то, я думаю, человек может быть вполне уверен, что при этом не исключается бисквит или кусочек торта.

– Или кусочек копченой лососины? Или сандвич с икрой?