Олива Денаро

Ардоне Виола

— …и ныне и присно и во веки веков. Аминь.

— Аминь.

Дородная дочь время от времени вздыхала, утирая капельку пота, стекавшую со лба по шее в ложбинку между грудей размером с приличную белую дыню каждая. Сама синьора Шибетта, серая, длинная, с мышиной мордочкой, вела чтение, а мы повторяли за ней слова молитвы. Супругу в своё время пришлось жениться на ней после того, как её отец, упокой Господи его душу, однажды застал их беседующими за конюшней. О женитьбе юнец поначалу и слышать не хотел, артачился.

Однако отцу синьоры Шибетты, в девичестве Буттафуоко, удалось его убедить — отчасти по-хорошему, отчасти, если верить моей матери, по-плохому. Брак, впрочем, удался: супруг предоставил фамилию, Буттафуоко — деньги, так что каждый нашёл свою выгоду.

— Первая скорбная тайна…

Синьора Шибетта, воздев руки к небу, монотонно начала фрагмент о борении Иисуса в Гефсиманском саду, затем «Отче наш» и десять «Радуйся, Мария». Голоса остальных вступили вразнобой, а после и вовсе совершенно разошлись. Дочери Шибетты воспользовались этой возможностью, чтобы пересказать последние сплетни. Слышно было, как вдова Рандаццо в паузах между двумя «Радуйся, Мария» выспрашивает то у тощей, то у дородной:

— Да как же это случилось?

— Кто? Неужто дочка Чиринны?

Синьора Шибетта сделала вид, что не слышит, и, молитвенно сложив руки, забормотала литанию, но никто не понял ни слова, поэтому запели каждая своё.

— Вторая скорбная тайна…

Голоса разом стихли, и Шибетта перешла к истории о бичевании Иисуса. За ней последовали очередные «Радуйся, Мария», и кумушки снова принялись молоть языками.

— Пять раз ножом мужнину полюбовницу пырнула, — докладывала вдова Рандаццо, растопырив для верности пальцы веером.

— Да разве ж тайна, что Агатинин муж на две семьи живёт, другую в столице держит? Об этом, почитай, каждая собака знает, — отмахнулась Нора.

— Так он, оказывается, и детей одинаково назвал, чтобы не путаться. В Агатину, как ей рассказали, будто бес вселился: села в автобус, нож на груди спрятав, да и порезала ту, другую, прямо середь бела дня, у всех на глазах, — уточнила Рандаццо.

— Боже правый, так её в каталажку бросили? — в ужасе закрыв лицо руками, воскликнула Мена, но под суровым взглядом матери чуть понизила голос. — А с полюбовницей что?

Но вдова, чтобы повысить интерес к истории, решила помучить сестёр ожиданием и вполголоса забормотала молитву.

— Обе живы-здоровы, и полюбовница, и Агатина, — изрекла она наконец. Милуцца, сидевшая чуть поодаль, напряжённо вглядывалась ей лицо, пытаясь прочесть по губам. — Преступление на почве ревности. Закон на её стороне.

Сёстры бросились наперебой обсуждать услышанное, и моей матери, чтобы перекрыть шум, пришлось молиться громче. Одна синьора Шибетта по-прежнему ни на что не обращала внимания: об этом скандале она уже успела прознать, причём во всех подробностях.

— Третья скорбная тайна…

Едва мы снова начали перебирать чётки, дородная Шибетта, взглянув на меня, толкнула тощую локтем.

—

А эту видели в сарае у коммунистов, — заявила она во весь голос, чтобы новость донеслась и до ушей моей матери. Та, однако, продолжала молиться.

— Кого, Оливу? — переспросила тощая, стараясь как можно отчётливее выговорить моё имя. В наступившей тишине все взгляды были прикованы ко мне. Даже взгляд матери. Я почувствовала, как горят щеки, как стынет в жилах кровь. Потом снова начались пересуды, но теперь сплетницы обращались исключительно к старшей сестре. А та, набивая себе цену, не проронила ни слова, пока не утёрла капельку пота, катившуюся по правой ноздре.

— Четвёртая скорбная тайна… — затянула синьора Шибетта, воздев руки к небу.

— Мал клоп, да вонюч, — откашлявшись, чтобы привлечь внимание моей матери, бросила вдова Рандаццо.

— Так ведь с собаками ляжешь — с блохами встанешь, — заметила тощая.

— И кстати о блохах… Ладно бы, как раньше, только с колченогим сынком Музумечи якшалась, но теперь-то с коммунистами спуталась!

— Люди слыхали, она ту бесстыдницу защищала!

— Тоже, небось, в политику хочет податься!

— Да куда ей! Молоко на губах не обсохло!

— То раньше было, а нынче сплыло!

Теперь они даже не пытались понижать голос — и следили за нашей реакцией: ведь только ради этого нас и пригласили почитать розарий.

Мать старательно делала вид, что ничего не происходит, но костяшки её пальцев, стиснутых в молитвенном жесте, побелели от напряжения. Казалось, кости вот-вот проткнут кожу, а после рассыплются в мелкое белое крошево.

Милуцца видевшая уже Бог знает сколько таких представлений, опустила глаза, боясь даже вздохнуть. Семейство Шибетта восседало на шоколадном диване, простушки — на вертеле: ни дать ни взять несчастные христиане в Колизее, отправленные на корм львам.

— Пятая скорбная тайна: распятие, смерть и погребение Иисуса Христа, — синьора Шибетта вынуждена была кричать, чтобы перекрыть шум голосов.

На миг все затихли, потом снова начались «Радуйся, Мария», но я не стала складывать руки в молитве, а просто положила их на колени. Слова жгли мне язык. С теми, в сарае, у меня не было ничего общего. Я даже не знала, зачем вообще туда пошла. Я была неправа и больше не собираюсь иметь с ними дела, ни с кем из них, даже с Лилианой. Вот что я хотела сказать, выплюнуть в лицо этим фарисейкам, но челюсти свело, словно верхние зубы вдруг срослись с нижними.

— Христе, помилуй, — без конца причитала Шибетта-мать.

— Христе, помилуй, — вторили ей остальные.

— Господи, помилуй, — не унималась она.

— Господи, помилуй, — подхватывал хор.

Синьоры и синьорины, помилуйте, повторяла я про себя. Я вовсе не бесстыдница! Прошу, не отсылайте меня из Мартораны, как синьорину Розарию! Что я такого сделала? Небось, нанеси я пять ножевых ранений, как Агатина, меня уже оправдали бы — и в суде, и в этой гостиной.