Олимп
Шрифт:
Агамемнон шлепнул себя по колену.
– Превосходно! Это была предпоследняя капля. В течение суток я сумею растормошить недовольных ахейцев, поднять их на дело. Еще до исхода недели Троянская война вспыхнет с новой силой, брат. Клянусь землей и камнями на могиле нашего отца.
– Но боги… – заикнулся рыжеволосый.
– Боги богами, – с нерушимой уверенностью в голосе оборвал его брат. – Зевс, как всегда, будет сохранять нейтралитет, кое-кто станет помогать этим хнычущим, обреченным троянцам, большинство поддержит нашу сторону. Только на сей раз мы закончим работу, за которую взялись. Недели за три от Илиона не останется
Менелай опять кивнул. Конечно, ему было интересно узнать, как Агамемнон собирается восстановить мир с Олимпом и низложить непобедимого Ахиллеса, но сердце жгла иная забота.
– Я видел Елену, – промолвил он, чуть заметно споткнувшись на имени бывшей супруги. – Еще бы пару секунд, и я бы ее убил.
Старший Атрид утер лоснящиеся губы, сделал глоток из серебряной чаши и выгнул бровь, показывая, что внимательно слушает.
Обманутый муж поведал о своих твердых намерениях, о подвернувшейся возможности, наконец, о том, как все пошло прахом, когда внезапно явилась Энона и обратила гнев троянцев на головы почетных ахейских гостей.
– Нам еще повезло уйти живыми из города, – в который раз прибавил он.
Агамемнон прищурился на далекие стены. Где-то завыла сирена, установленная моравеками; над городом взвился реактивный снаряд и устремился к невидимой олимпийской цели. Защитное поле над греческой ставкой напряженно загудело.
– Если хочешь порешить Елену, – изрек умудренный опытом Атрид, – сделай это сегодня. Теперь же. Утром.
– Этим утром? – Менелай провел языком по губам. Даже перемазанные свиным жиром, они все равно оказались сухими.
– Этим утром, – повторил бывший и будущий предводитель данайских армий, собравшихся у стен священного Илиона. – Через день или два мы нагоним такого страху, что презренные троянцы снова запрут свои долбаные Скейские ворота.
Младший брат покосился на городские стены, облитые розовыми лучами зимнего восходящего солнца.
– Меня не впустят просто так… – в огромном смущении начал он.
– Переоденься, – перебил Агамемнон. Потом отпил еще и громко рыгнул. – Подумай, что бы сделал Одиссей… в общем, какой-нибудь хитроумный проныра, – торопливо прибавил он, осознав, что Менелаю, как и любому аргивскому гордецу, сравнение придется не по нраву.
– И как же мне переодеться? – хмуро спросил тот.
Пространнодержавный указал рукой на собственный царский шатер из багрового шелка, раздувающегося на ветру неподалеку.
– У меня еще цела шкура льва и шлем из вепря, утыканный снаружи клыками. В прошлом году Диомед без труда пробрался в таком виде в город, когда они с Одиссеем пытались выкрасть палладий. Уродский шлем спрячет рыжие кудри, клыки замаскируют бороду, под шкурой укроются сверкающие доспехи, так что сонная стража примет тебя за одного из этих варваров, их союзников, и пропустит без лишних подозрений. Однако спешить все-таки надо – пока охранники не сменятся и обреченный город не захлопнет ворота.
Менелай размышлял не долее нескольких мгновений. Затем поднялся, крепко хлопнул брата по плечу и пошел к шатру, чтобы переодеться и запастись клинком понадежнее.
8
Фобос смахивал на огромную, пыльную, исцарапанную маслину с огоньками около углубления. Манмут объяснил Хокенберри, что вмятина – это кратер Стикни, а вокруг расположилась база моравеков.
Нельзя
Еще сын Дуэйна ожидал увидеть кресла в стиле космических кораблей двадцатого столетия, с пряжками на толстых ремнях. Так вот кресел не было. И вообще никакой видимой опоры. Неуловимое для глаза силовое поле облекло пассажиров, и те словно повисли прямо в воздухе. С трех сторон, а также снизу моравека и его гостя окружали голограммы – или другого рода трехмерные проекции, совершенно реальные с виду. А под ногами, как только шершень молнией пролетел через Дырку и начал стремительно возноситься на высоту Олимпийского пика, разверзлась бездна.
Хокенберри в ужасе завопил.
– Что, дисплей беспокоит? – спросил Манмут.
Хокенберри завопил еще раз.
Моравек проворно коснулся голографической панели, возникшей будто по волшебству. Пропасть сразу съежилась до размеров телеэкрана, встроенного в металлический пол. Между тем окружающая панорама продолжала стремительно меняться. Вот промелькнула вершина Олимпа, укрытая мощным энергетическим полем. Засверкали лучи лазеров, оставляя вспышки на силовом щите шершня. Синее марсианское небо сменилось нежно-розовым, затем почернело, и вот уже летательный аппарат покинул атмосферу и рванулся вверх. Огромный край Марса продолжал вращаться, заполняя собой виртуальные иллюминаторы.
– Так лучше, – выдохнул Хокенберри, пытаясь хоть за что-нибудь ухватиться.
Невидимое кресло не сопротивлялось, но и не отпускало.
– Господи Иисусе! – ахнул он, когда корабль развернулся на сто восемьдесят градусов и включил все двигатели.
Откуда-то сверху, почти над головой, вынырнула крохотная луна.
При этом вокруг не раздалось ни звука. Даже самого тихого.
– Прошу прощения, – сказал Манмут. – Надо было тебя заранее подготовить. Прямо сейчас с кормы на нас надвигается Фобос. Из двух спутников Марса он самый мелкий: всего миль восемь в диаметре… Хотя, как видишь, на сферу это не очень похоже.
– Напоминает картофелину, поцарапанную кошачьими когтями, – еле выдавил из себя ученый: спутник надвигался уж очень стремительно. – Или большую маслину.
– Ну да, маслина, – согласился моравек. – Это из-за кратера на конце. Его назвали Стикни – в честь жены Асафа Холла [3] Анжелины Стикни Холл.
– А кто этот… Асаф? – прохрипел мужчина. – Какой-нибудь… астронавт… или… космонавт… или… кто?
Наконец он отыскал то, за что мог ухватиться: Манмута.
3
Асаф (Эсаф) Холл (1829–1907) – американский астроном, член Национальной академии наук в Вашингтоне, в 1862–1891 астроном-наблюдатель на Морской обсерватории в Вашингтоне. Преподавал в Гарвардском университете. Известен наблюдениями планет и их спутников, малых планет, двойных звёзд. Определил период вращения Сатурна, открыл спутники Марса. Занимался разработкой теории движения планет и их спутников.