Ольховый король
Шрифт:
– Вернете мне завтра вместе с оставшейся частью. Здесь приходится платить рублями, а мне удобнее получить от вас злотые.
– Хорошо, – кивнула она.
Он не только говорит четко и разумно, но так же и действует, этого невозможно не признать, и это хорошо. Можно надеяться, что выполнит свои обязательства.
– Меня не надо провожать, – сказала Вероника, заметив, что Сергей Васильевич поднимается из-за стола вместе с нею.
– Я и не собираюсь, – ответил он. – Но должен еще нанять фурманку, потому и ухожу вместе с вами.
Когда вышли на улицу,
Рельсы конки холодно поблескивали посередине Захарьев-ской улицы в свете фонарей. Вероника поглубже нахлобучила синюю берлинскую шляпку-клош и подняла воротник полупальто. Вдруг поможет от страха, как от холода? Но не помогло ни от того, ни от другого: полупальто слишком легкое для нынешнего стылого октября, а страх угнездился слишком глубоко.
– Сергей Васильевич…
Она неожиданно вспомнила, о чем хотела его спросить, прежде чем отдавать деньги. Вот ведь бестолковая!
– Слушаю вас.
Он смотрел прямо на нее, и она снова отметила: да, точно как во льду на Ясельде преломляется свет в его глазах. Каждый раз, когда Вероника вспоминала что-нибудь связанное с детством, на сердце у нее становилось спокойнее и действительность оборачивалась светлой стороной. Даже та жестокая действительность, частью которой является этот Сергей Васильевич, которому она вынуждена доверить свое счастье, свое будущее и саму свою жизнь. Потому что больше помощи ей ожидать не от кого, да и на его помощь дают надежду лишь деньги, переданные ему в конверте.
– А вы уверены, что меня пропустят? – спросила Вероника. – В метрике у меня написано, что я родилась в Багничах, а это теперь Польша… Но достаточно ли того для пограничников, чтобы пустить меня домой?
Пока она произносила все это, собственный вопрос уже казался ей беспредельно наивным.
– Вам не придется предъявлять документы советским пограничникам, – ответил он. – Мы перейдем границу нелегально.
Он произнес это таким невозмутимым тоном, словно нет ничего естественнее подобного занятия.
Вероника устыдилась так, что даже голову опустила. Какая несусветная глупость – задавать подобные вопросы сейчас, после всего, что пришлось пережить! Она вспомнила госпиталь последних пинских дней, и эшелон до Минска, в котором не стон стоял, а душераздирающий вой сотен раненых, и свой передник, насквозь пропитанный их кровью, и как входили в Минск то белые, то красные, то поляки, то бандиты, то немцы, то снова красные, и как трупы лежали на улицах, и… И после всего этого беспокоиться о том, что границу придется переходить тайно! Каков ни есть Сергей Васильевич, а прав будет, если сочтет ее круглой дурой.
Она осторожно подняла на него глаза. В его взгляде не было ни искры насмешки. То есть искры были, но не те веселые, что появляются в глазах, когда человек смеется, пусть даже и насмешничает,
Но о чем уж теперь спрашивать? Будь что будет, и лишь бы поскорее.
– С польской стороны даже не пограничники, а простые полицианты. Если придется с ними встретиться, что тоже не обязательно произойдет, довольно будет и того, что вы со мной и возвращаетесь на родину, – не дождавшись ее вопроса, сказал Сергей Васильевич. – Для них ваша метрика сгодится. А в отеле в Ракове ее не попросят.
– В отеле? – удивленно спросила она. – Но что мне там делать?
– Полагаю, отдохнуть. Прежде чем отправляться дальше к жениху. В Варшаву?
– В Краков, – машинально ответила Вероника.
Хотя совсем не обязана была отвечать на этот его вопрос. К тому же и слово «отель» не вязалось с ее представлением не именно о Ракове даже, но о любом приграничном городке или местечке. Ведь только что закончилась революция, война… Да и закончилась ли?
– Он богатый человек? – поинтересовался Сергей Васильевич.
«Вот уж это вас совершенно не касается!» – мысленно воскликнула Вероника.
Но вслух сказала, невольно копируя его же ледяной тон:
– У него достаточно средств, чтобы оплатить мой приезд к нему.
Однако для того, чтобы говорить ледяным тоном, надо иметь соответствующий характер. В ее же исполнении снова вышло глупо. Какой приезд? Можно подумать, завтра ее ожидает спальный вагон, а не телега, на которой еще неизвестно, далеко ли удастся проехать.
Вдобавок ко всему именно в этот момент ее угораздило оскользнуться на мокром листе и чуть не упасть.
– Отрадно, – поддержав ее под локоть, кивнул Сергей Васильевич. – Во всяком случае, для меня.
– А куда вы идете? – спохватилась Вероника. – Вы же не собирались меня провожать.
За разговором она не заметила, что он дошел с ней почти до самого дома доктора Цейтлина.
– Не собирался, – подтвердил он. – Но заметил, что вы боитесь.
– Ничего подобного! – возмутилась Вероника. И тут же, не сумев скрыть любопытства, спросила: – Как вы могли заметить?
– Невелика тайна. – Он пожал плечами. – Даже гораздо более изощренный в обмане человек, чем вы, подает множество внешних сигналов о своем внутреннем состоянии. Есть язык тела, и читать его несложно. Вы не робкого десятка, но ходить одна по городу в темноте боитесь и совладать с собой не можете. В психиатрии это называется фобия.
Такое слово Вероника слышала впервые. Оно ее заинтересовало, а слова про язык тела смутили, что опять-таки было странно: после того как началась война и она стала сестрой милосердия, все связанное с телом приобрело для нее сугубо медицинский смысл, поэтому смущать не могло.
– А… вы успеете нанять фурманку? – скрывая неловкость, спросила она.
И снова вышло невпопад – по всему, что за сегодняшний вечер стало ей понятно о Сергее Васильевиче, едва ли может вызывать беспокойство, успеет ли он сделать то, что намерен сделать.